Владимир Соколов (mr_henry_m) wrote,
Владимир Соколов
mr_henry_m

Category:

Мысли по поводу. Фестивальное кино

Захотелось поделиться впечатлениями и общим мнением о тех фестивальных фильмах, которые мне удалось посмотреть за последнее время. Правда, я не вполне уверен, что те картины, о которых я собираюсь говорить, можно отнести именно к фестивальному кино. Вернее, проблема в другом – непонятно, что вообще можно, а что нельзя называть «фестивальным». Для меня, как человека в области современного кино мало просвещённого, общая картина видится довольно туманной. В моём понимании вся условная «киноэкзотика», будь то иранцы, турки, румыны или представители Тайвани, мало или совсем ничем не отличается от европейского кино. Ситуацию усложняет и тот факт, что многие режиссёры сейчас являются скорее гражданами мира, нежели жителями какой-то одной страны, и снимают кино повсюду. «Повсюду» в данном случае больше относится именно к территории Западной Европы, где полным-полно мигрантов (любящих снимать кино в том числе и о мигрантах). Поэтому, когда смотришь фильмы Фатиха Акина или Абделлатифа Кешиша, сложно сказать, где и кем они были сняты. Едва ли можно догадаться, что один из них – немец, приехавший из Турции, а другой – француз тунисского происхождения. Конечно, для настоящего кино особенности менталитета и расовые предрассудки ничего не значат. Однако вопрос о том, насколько оно «настоящее» – более чем спорный, а расово-культурная мешанина лишь усугубляет дело, не позволяя говорить о какой-либо самобытности и уникальности. Впрочем, пока я могу судить лишь о довольно небольшой группе представителей современного «альтернативного» кино, которое для простоты всё-таки буду называть «фестивальным». Об этой группе я и хочу поговорить.



Когда впервые сталкиваешься с картинами, вроде «Белого шара» или «Офсайда» (не видев ничего подобного раньше), невольно начинаешь думать, что увидел нечто новое, изменяющее самое понятие «реальности» в кино. История об иранских девушках-подростках, которых не пускают болеть за любимую футбольную команду в силу половой принадлежности, затрагивает самую обыденную, всеми как будто бы принятую и понятую, однако никем ранее не обозначенную сторону жизни. «Офсайд» – кино о здесь и сейчас, натурально и без прикрас представленных на экране безуспешными попытками девушек проникнуть на стадион, в результате чего они вынуждены сидеть взаперти и под охраной, слушая матч, но не видя его. Эту историю сразу принимаешь близко к сердцу и испытываешь вполне естественное возмущение, видя, что где-то люди лишены самых простых и невинных радостей. И никакие исламские законы не смогут доказать тебе обратное. Режиссёр Джафар Панахи прост и убедителен в своём стремлении вынести на суд европейского зрителя типичную (но отнюдь не нормальную) для своей страны жизненную ситуацию.

То же самое можно сказать, например, и об относительно недавнем лауреате Берлинского фестиваля Асгаре Фархади – другом иранце, снявшем другое реалистичное кино на бытовую тему. «Развод Надера и Симин» смотрится с таким же живым и сочувствующим интересом к проблемам иранской семейной пары, пытающейся отнять друг у друга родную дочь и вдобавок сталкивающейся с непредвиденными обстоятельствами, грозящими разрушить семейное счастье из-за нелепой случайности и непонятной упорной враждебности чужих людей. Однако, чем больше смотришь таких фильмов, тем яснее понимаешь, что, в сущности, они мало, чем отличаются друг от друга. Более того – все они упорно идут по одному и тому же пути, стараясь быть максимально естественными и актуальными, говоря о разного рода замалчиваемых проблемах, которые, по-видимому, должны пролить свет на суровую правду человеческой жизни, поставить зеркало камеры под таким углом, чтобы падающие лучи дали какое-то принципиально новое отражение и преломление проблемы. В действительности же остросоциальная направленность всех подобных фильмов от разу к разу только сильнее раздражает, заставляя убедиться в ограниченности и однообразности подхода современных фестивальных режиссёров.


Попытаюсь прояснить свою позицию, опираясь на недавний опыт. Одно из популярных «течений» фестивального кино сейчас – это румынские фильмы, на которые европейская публика стала обращать больше внимания, видимо, уже после скромного успеха картины Кристи Пую «Смерть господина Лазареску» (которая позднее явно приобрела куда большую популярность). И в самом деле – это довольно необычное и выделяющееся из массы прочих кино, рассказывающее опять-таки историю крайне жизненную и проблемную. Как-то вечером, сидя у себя дома в привычной компании трёх кошек, шестидесятидвухлетний господин Лазареску почувствовал резкую боль в голове, а также в том месте, где ему давным-давно оперировали язву. В итоге самый обычный поход к соседу по лестничной площадке за болеутоляющим превратился в страшное и бесконечное сошествие в ад, которым внезапно обернулась самая обычная поездка на скорой. Все эти «обычности» и «привычности» подаются румынским режиссёром как тонкое и детальное наблюдение, как проницательный взгляд на жизнь, полную абсурда и трагикомичных обстоятельств, в которых, как ни крути, никого нельзя винить. Тот факт, что господина Лазареску не приняли сначала в одной больнице, а затем и в другой, является лишь следствием случайности – где-то поблизости произошла страшная автокатастрофа, и все койки и палаты оказались забиты пострадавшими, которым требуются немедленная медицинская помощь. А тут какой-то старик-алкоголик, жалующийся на головную боль, в которой виновато его собственное безалаберное отношение к жизни. На это просто нет времени, да и кто бы мог подумать, что через несколько часов он умрёт.

Неудивительно, что фильм Кристи Пую оказывает такое гипнотическое воздействие. Наблюдение за врачами, уставшими от работы и жалоб, пытающихся шутить с разной степенью циничности и не способных договориться друг с другом, набрасывающихся на серьёзно больных пациентов и внимательно выслушивающих тех, кто несёт чепуху – это лишь одна сторона медали, где на обратной есть место и вялому, но заметному сочувствию к чужим страданиям, и желанию сделать всё возможное, правильно и по-человечески. Но выходит всё странно и дико, страшно и при этом ужасно смешно, трагично, но с надеждой на счастливый конец. Постепенно же погружающийся в небытие господин Лазареску кажется единственным персонажем истории, который как будто отсутствует в ней. Вокруг него что-то постоянно происходит, с ним что-то делают, к нему обращаются, но не ждут ответа, потому что судьба уже всё решила за него. И медленное угасание человеческой жизни приобретает здесь почти философский смысл: душа пациента Данте Лазареску покидает тело и в сопровождении санитара Вергилия отправляется к доктору Ангелу, чтобы окончить свой путь в некоем светлом и радостном месте. Таков и конец фильма – скорее светлый, чем мрачный, ведь смерти на экране мы так и не увидим.


Однако поразительная реалистичность картины одновременно является и её слабым местом. Нарочитая документальность, дрожащая камера, следующая за героем и целиком зависящая от его действий, длинные планы, максимально аутентичное поведение актёров, чья игра выходит за рамки всяких представлений о правдивости имитации – всё это, заслуживает внимания критиков и наград, при том что совсем не обязательно идёт на пользу кино. Забавно, но именно предельный реализм максимально отдаляет такие фильмы от реальности. Псевдодокументальный подход румынских режиссёров, который можно встретить и у других фестивальных авторов, чересчур прямолинеен и ограничен. Он совсем иной, нежели, например, у Феллини в «Репетиции оркестра», «Клоунах» или «Риме», являющихся блестящим примером обыгрывания воображаемого интервью, которое режиссёр берёт сам у себя. Ключевой момент здесь – присутствие элемента фантазии, образа, который при этом точно и ясно отображает действительность. Буквальное же, приближенное к реальности изображение событий, хотя и показывает нам их такими, какие они есть, никак не выделяет их, не заставляет почувствовать их значимость, потому что отсутствует визуальный образ, метафора. Таким образом, для подлинной реалистичности этим фильмам, как ни странно, не хватает искусственности – сложных движений камеры, разного рода ракурсов, причудливых монтажных склеек. Словом – всего того, что делает кино именно кино, с помощью условностей создающим некий образ реальности, не схожей с ней самой, но прекрасно узнаваемой в этом образе.

В этом смысле две другие недавно виденные мной румынские картины «4 месяца, 3 недели и 2 дня» и «За холмами» режиссёра Кристиана Мунджиу отталкивают, прежде всего, отсутствием всякой оригинальности в изображении событий. К тому же, несмотря на очевидную серьёзность намерений режиссёра, оба фильма вызывают лишь чувство унылой безысходности, за которой не видно никакого просвета, и кажутся если не скучными, то ненужно затянутыми. Хотя здесь куда большее неудовольствие и даже отвращение вызывают сами темы, затронутые Мунджиу. Сюжет «4 месяцев», как сильно ни стараешься отнестись к нему серьёзно и с пониманием, мало располагает к живому участию в судьбах двух подруг-студенток, ставших невольными жертвами жесткой и холодной расчётливости врача, который вызвался оказать помощь в проведении аборта. Вынужденные меры вследствие бедности и самоотверженность ради даже не очень близкого тебе человека – об этом говорит нам кино и говорит очень даже правдиво. А вот показывает так, что почти ничего и не чувствуешь, равно как и не видишь смысла во всём этом. Даже самое мрачное и тяжёлое кино, будь оно снято действительно талантливо, неизбежно вызывает в конце необходимое чувство просветления, катарсис. Здесь же он напрочь отсутствует, и фильм холодно обрывается на многозначительном эпизоде встречи подруг посреди ночи в пустом ресторане отеля, где прямо за стеклом кто-то весело и безмятежно празднует свадьбу.


Похожая ситуация складывается и при просмотре «За холмами» – ещё более скучного и затянутого кино, пытающегося объяснить нам, насколько несовместимы любовь к человеку и любовь к Богу. Главная героиня, приезжающая в глушь к подруге детства, обнаруживает, что та стала монахиней и теперь не может любить её так, как это было прежде, когда они вместе жили в приюте для сирот, во всём поддерживая друг друга. В жизни Алины происходит что-то странное и ужасное, она мучается и, кажется, совершенно лишилась сил и всякой воли к жизни. И только Войкица – её единственный друг – сможет помочь ей продолжать и придать всему новый смысл. Однако её подругу окружают заботливые монашки и Отец, являющийся духовным наставником и главой их маленькой и сплочённой христианской семьи. Алина же далека от Бога, и все её попытки к смирению оканчиваются гневными и безумными припадками необъяснимой злобы против нового «святого семейства» Войкицы. Примечательно, что все «христиане» в фильме выставлены крайне несимпатичными и отталкивающими личностями, внешне будто бы творящими добро, но внутри остающимися холодными, непонятливыми и бесчеловечными по отношению к простым слабостям всех прочих смертных. Такое явно прочитываемое отношение режиссёра к нынешнему положению веры в умах людей способно вызвать одну только неприязнь, а серые однообразные тона фильма в сочетании с не менее серым и однообразным сюжетом и пессимистичным финалом ещё больше нагоняют тоску и заставляют тяжело вздохнуть по прошествии двух с половиной часов.

Несколько лучше обстоит дело с последней работой Мунджиу «Выпускной». Скроенная по тем же лекалам эта картина, тем не менее, содержит в себе нечто, что уже можно по праву назвать «магией кино». Отчасти сохраняя прежнюю пессимистичную интонацию, режиссёр заметно ускоряет темп развития действия и снимает фильм как-то по-другому, отчего картинка на экране наконец-то приобретает приятную глазу эстетику изображения. Приятны и легки для восприятия здесь не только планы и кадры, но и сама история – простая, но не лишённая безыскусного обаяния. В жизнь довольно честного, ответственного и трудолюбивого доктора Альде внезапно вмешивается неприятная случайность – на его дочь среди бела дня нападает неизвестный насильник. К счастью, она отделывается в основном испугом и неприятными воспоминаниями, насильник же бесследно исчезает. На носу выпускные экзамены, и доктор вместе с женой желают девочке только одного – набрать нужное количество баллов, получить стипендию престижного английского университета и уехать прочь из этой румынской глуши, где у амбициозного и талантливого человека нет никакого шанса на светлое будущее. Девушка же подавлена и напугана и с трудом может сосредоточиться на экзаменах, из-за чего отцу приходится совершить нечестный поступок во благо, воспользовавшись своим положением врача: через одного пациента он улаживает дело с работником проверяющей комиссии, обещающим помочь дочери получить высший балл. В какой-то момент оказывается, что пациент был замешан в финансовых махинациях, однако работники прокураторы быстро оставляют доктора в покое из-за скорой смерти преступника со слабой печенью. О хитрости с экзаменом никто не узнаёт, да и самой девушке она в итоге не пригождается.


В этом фильме вообще нет какого-то серьёзного конфликта или проблемы. Всё происходит незаметно и как-то очень тихо. Даже голоса герои Мунджиу никогда не повышают – у них бывают ссоры, но никаких шумных выяснений отношений или ругани. И сами они вызывают только живую симпатию и сочувствие, несмотря на все свои ошибки и не слишком-то праведный образ жизни. Но, пожалуй, главное преимущество «Выпускного» в сравнении с предыдущими работами Мунджиу – это элемент загадочности и необъяснимости происходящего, пусть даже внешне сюжет фильма кажется совсем незамысловатым. В нём незримо присутствует некая судьбоносная сила, выражающаяся и в неожиданном нападении на девушку человека, которого полиция так и не находит, и в странном преследовании доктора безликим злоумышленником, разбивающим камнями окна его дома и стёкла машины. Может быть, даже – это один и тот же человек. Это не имеет особого значения и не несёт почти никакой смысловой нагрузки, зато успешно создаёт атмосферу необъяснимого страха и неуютности, а также ощущение, что в жизни что-то меняется, а уловить и осознать смысл этих изменений никак не получается. Так и финал «Выпускного» не говорит нам ничего определённого, демонстрируя лишь временное примирение героев с действительностью и лица школьников, чьи улыбки остаются навсегда запечатлёнными в последнем кадре картины.

Ещё одна любопытная личность в современном фестивальном кино – турецкий режиссёр Нури Бильге Джейлан. Самоучка, начавший снимать уже после тридцати, Джейлан очень быстро – практически сразу – достиг хорошего уровня и не менее быстро обучился всем навыкам режиссёра. Сам писал сценарий, сам продюсировал свои фильмы, сам снимал их, сам монтировал и что совсем уж редкость – сам продавал их на фестивалях. Его увлечение Тарковским заметно уже по первой короткометражной ленте «Кокон», сильно напоминающей «Зеркало» (в главных ролях снялись члены семьи самого Нури Бильге). Русский режиссёр и в дальнейшем не переставал играть для Джейлана ключевую роль в понимании того, что такое настоящее кино и как его нужно снимать. Турок даже приезжал на фестиваль «Зеркало» в родную деревню Тарковского и вообще побывал в России далеко не один раз. Хотя, отчасти, специфическая манера съёмки, присущая Андрею Арсеньевичу, мешала турецкому режиссёру воплотить на экране что-то целиком и полностью самобытное и личное. Похожая медлительная, почти медитативная эстетика кадра прослеживается и в «Посёлке», и в «Отчуждении», и во «Временах года». Джейлан даже совершает ту же самую ошибку, что и Тарковский в «Зеркале», наполнив картину «Времена года» чересчур личными мотивами, вплоть до того, что главные роли исполнили он сам и его жена. Впрочем, почти все работы турка, так или иначе, упираются в тот же самый потолок, что и предыдущие фильмы. Тонко подмеченные детали быта, ёмкие, умно разыгранные диалоги и исчерпывающая, претендующая на высшую степень правдивости дотошность, с которой режиссёр рисует реальный мир вокруг героев – всё это так же удивляет и вызывает невольное уважение, но всё так же убедительно говорит нам о том, что большего из этого «жгучего» реализма выжать нельзя, или сделать это крайне сложно.


Вообще при просмотре всех ранее упомянутых фильмов не покидает ощущение вторичности творчества перечисленных современных режиссёров в сравнении с их предшественниками, что, увы, является закономерным развитием кино как искусства, черты которого всё меньше и меньше прослеживаются в нём. Очевидно, что Панахи вторичен по отношению к своему учителю Киаростами, Джейлан – по отношению к Тарковскому, а Пую и Мунджиу просто слишком похожи друг на друга и на всех, кто пытается снимать подобное социально-проблемное кино, что делает все эти произведения серыми и однотипными. Хотя везде есть свои исключения, и некоторым всё же удаётся изредка достичь иных высот. Речь идёт о том же самом Джейлане, который после череды примерно одинаково качественных, средних по уровню работ неожиданно снимает «Однажды в Анатолии». Здесь уже увлечение русской классикой, а именно – Чеховым – становится поводом к переосмыслению вечных житейских мотивов из романов русского писателя на фоне собственной культурной традиции. «Однажды в Анатолии» – кино глубоко национальное, однако доступное любому зрителю. На первый взгляд, даже непросто понять, чем же эта картина принципиально лучше «Трёх обезьян» или того же «Отчуждения». Но не всё нуждается в словесном объяснении. Достаточно увидеть первые несколько эпизодов проезда колонны из трёх машин по ночным дорогам пустыни Анатолии, как оно сразу рождается. Ощущение сопричастности, чувство потерянности, неудовлетворённости, страха и одновременно – абсурдности и странной радости. История о закопанном в пустыне трупе, который двое полицейских, доктор и прокурор ищут вместе с подозреваемыми, наряду с завораживающими проездами в бескрайней ночной пустоте будто отсылают нас ко «Вкусу вишни» – одному из самых лучших образцов сотворения магии повседневной действительности, которую всё же можно обратить в нечто философское и общезначимое.

Ровно то же самое делает и Джейлан, пусть и не столь мастерски и не так волшебно. Фильм кажется бесконечным, но ему это только на пользу. Хочется не покидать пространство его вселенной как можно дольше, чтобы и дальше следить за судьбой прокурора и доктора – абсолютно чеховских персонажей, столкнувшихся со вполне рядовым в их профессиональной деятельности событием, заставившим серьёзно задуматься о смысле собственной жизни и поступках других людей. Нечто подобное, но с чуть меньшим успехом, турецкий режиссёр воплощает и в «Зимней спячке» – трёхчасовом диалоге о назначении человека, творчестве, взаимопомощи, супружеской жизни и вообще обо всём на свете. И снова чеховские мотивы, теперь уже переплетённые с отсылками к Достоевскому, и снова – чисто турецкая действительность, турецкие бедняки и турецкие интеллектуалы, за которыми так легко узнаются русские крестьяне и русские помещики давно канувших в лету императорских времён. Но главное – та же глубокая задумчивость, та же щемящая тоска и невыносимая грусть из-за напрасно прожитой жизни, которые испытываешь, читая рассказы Чехова. Этот пронзительный очищающий эффект заставляет без сомнений причислить «Однажды в Анатолии» и «Зимнюю спячку» к настоящему кино и искусству.


По-своему удаётся удивить и Абделлатифу Кешишу, чья «Жизнь Адель» стала, наверное, одним из самых ярких фестивальных достижений последних лет. Этому фильму больше всего подходит эпитет «соблазнительный». За всё время просмотра не можешь избавиться от чувства необъяснимого влечения и полного погружения в пучину экранной жизни со всеми её соблазнительными радостями, соблазнительными страстями и соблазнительными запретными желаниями, однажды становящимися явью. Особенно и даже до неприличия соблазнительны и эротические сцены, которыми режиссёр буквально заставляет упиваться долгие нескончаемые минуты и даже не один раз. Но более всего соблазнительна и привлекательна сама Адель. Она и есть главный козырь Кешиша и самое большое достоинство картины, без которого фильм превратился бы в обычную претенциозную фестивальную ЛГБТ-агитку. Смотря фильм, мы без преувеличений проживаем его вместе с этой девушкой, внешне – самой обычной школьницей, в жизни которой есть опостылевшая учёба, развращённые и циничные школьные подруги, немногословные завтраки и ужины с родителями, первые неловкие встречи, диалоги и секс с парнем, да и много чего ещё, что заставляет ощутить себя вовлечённым в захватывающий поток юношеско-подростковой жизни.

И есть в ней особенная черта нежно-голубого оттенка, воспринимаемая как что-то удивительно прекрасное, загадочное и безмерно влекущее в сети наслаждения. Этого всего-навсего любовь, цвет которой кажется нам здесь непривычным, но воспринимается как интуитивно понятная замена тому, что мы знаем. В этом и состоит заслуга Кешиша, снимающего кино на крайне опасную, спорную и противоречивую тему, тем не менее, не вызывающую отторжения, отвращения или ненависти. Возможно, потому что мы смотрим на этот запретный мир глазами Адель – нежной и чувствительной девушки с детским припухлым личиком, растрёпанными волосами, чувственным губами и носом и неуверенным, ищущим, постоянно чего-то ждущим взглядом – и сочувствуем ей. Главное же, чего не хватает в этой кажущейся прекрасной и многообразной жизни – это счастья. Даже обретя себя и свою любовь, Адель не выглядит счастливой и уверенной в собственном будущем. С её лица не сходит выражение тревоги и беспокойства, она постоянно кажется беззащитной, потерянной и грустной. Хотя рассуждать о том, что внутри – задача слишком сложная. И, возможно, томный, соблазнительный взгляд – лишь маска, за которой скрыто нечто совсем иное, чем нам хочется думать. Но факт остаётся фактом: в последнем кадре мы видим одинокую и удаляющуюся в неопределённом направлении Адель, которая так и не обрела себя и своё место в жизни. Или это просто хитроумная многозначительность, чтобы сбить нас с толку? Как бы там ни было, вопросов остаётся немало, а «Жизнь Адель» – кино, всё-таки не настолько талантливое, чтобы преодолеть обозначенный ранее барьер, выше которого даже такой «реализм» прыгнуть не может.


Правда, невольно начинаешь задумываться, что стоило бы быть помягче к подобным фильмам, учитывая, что где-то по соседству с ними существуют такие образчики, как «Тони Эрдманн». И, хотя совершенно неадекватная реакция фестивальных критиков – вещь, ставшая по-своему привычной и терпимой, трудно удержаться от возмущения, глядя как фильм Марен Аде пожинает лавры на пустом месте. То, что было заявлено как умная современная жизненная история и остроумная комедия, оказывается на поверку не только не смешным, но абсолютно обескураживающим подлогом. Действительно, мир, в котором живут Винфред и его дочь, кажется до боли знакомым и реальным. Достаточно и одной сцены приёма и последующего ужина в ресторане, наглядно демонстрирующих всю фальшь, бездумную торопливость и бессмысленность жизни современного «делового» человека. То же можно сказать и про картину отношений отца и дочери – она более чем трагически достоверна. Всё же остальное в «Тони Эрдманне» почти без исключения раздражает и утомляет – что сам великовозрастной шутник со своими плоскими и идиотскими приколами, что вся история мнимого перерождения дочки, по-новому увидевшей свою серую офисную жизнь в неадекватном поведении отца. Метод Тони Эрдманна, верный в своей основе, оставляет полностью равнодушным в своём экранном воплощении, которое не только не убедительно, но и безмерно и бессовестно затянуто. Так что остаётся только посочувствовать тем смельчакам, которые решаться пойти в кинотеатр и будут вынуждены терпеть шутки мужика в нелепом чёрном парике и со вставной челюстью почти целых три часа. Хочется верить, что дальнейшее знакомство с такими личностями, как братья Дарденн, Апитчатпон Вирасетакул и Карлос Рейгадас, окончится чем-то большим. Хотя теперь уже есть сильные подозрения, что в этой фестивальной тусовке все примерно на одно лицо.
Tags: кино, фестивали
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 19 comments