Владимир Соколов (mr_henry_m) wrote,
Владимир Соколов
mr_henry_m

Categories:

«Всё о Еве». Вчера и сегодня

В связи с новой постановкой по мотивам классического голливудского фильма захотелось поразмыслить о том, как это было – и каким стало теперь.


Несмотря на типично голливудский антураж, дух и атмосферу того времени, железно ограничивавших и сковывавших кино по рукам и ногам художественно и творчески, «Всё о Еве» – уникальный образчик кино, если и не совсем свободного и живого, то вполне себе искреннего и открытого – и даже довольно ироничного по отношению к святая святых «фабрики грёз» – актёрскому мастерству и умению блистать перед публикой. Притом что титулованный фильм Манкевича – кино глубоко актёрское. Актёры, актёрство, актёрский дух тех времён, театр внутри кино, игра внутри игры – вот что это такое. Слова эти покажутся, возможно, преувеличенными и чересчур громкими, но картина дышит, невзирая на возраст – и это факт, который сложно отрицать. Может быть, потому, что, в первую очередь, «Всё о Еве» – живая и остроумная пьеса, а только потом – костюмированное действо, снятое и срежиссированное профессионально и с блеском.

Потому, что Голливуд (самые выдающиеся представители его) слегка посмеивается над собой и всем церемониалом, который устраивается вокруг премий, наград и славы, иллюзорных не менее чем сияние звёзд – актёрских лиц, прекрасных лишь временно и при нужном освещении. И, хотя речь идёт о театре, пренебрежительно упоминаемый продюсер Дэррил Занук (продюсер и этого фильма) представляет собой разом всю систему кинопроизводства и весь отработанный процесс создания «шедевров», дошедший уже до той стадии, когда можно лихо и иронично упомянуть большого босса – и это будет считаться особым шиком. Наконец, потому, что кино Манкевича – настоящая коллекция типажей, галерея образов, схваченных точно и ёмко в своей совокупности. Тем страннее ирония, по которой в картине, имеющей Оскар за сценарий и режиссуру, пролетели все основные и второстепенные женские номинации – в равной степени блестящие, несмотря на частоту появлений и количество произносимых реплик.




«Всё о Еве» – вообще того рода редкое кино, где все роли, будь то первого или второго плана, оказываются безусловно живыми и, так или иначе, выдающимися, не затмевая и не вытесняя друг друга со сцены – но гордо шествуя по ней единым ярким ансамблем. Даже эпизодическое появление Мэрилин Монро в образе сногсшибательной, но глуповатой старлетки оказывается забавным и по-своему пророческим, учитывая, что экранным мечтам очаровательной блондиночки суждено было сбыться в жизни. Не уступают дамам и джентльмены, один из которых – сверхциничный и самовлюблённый интеллектуал, ядовито-пресыщенный и властный театральный критик, Эддисон ДеВитт – вполне заслуженно получил свою статуэтку, выступив не столько фанатичным приверженцем искусства, сколько образцовым мерзавцем и искусителем.

Не меньших похвал заслуживает и продюсер Макс Фабиан – забавный стареющий толстячок с обезоруживающим русским акцентом, этакий всеобщий «дядюшка» в большой актёрской семье, над которым можно подшутить и выпросить при желании, что угодно – и режиссёр Билл Семпсон – честный, любящий, добродушный, очевидно порядочный и заботливый человек и будущий образцовый семьянин – и сценарист и автор пьес Ллойд Ричардс – как все и творцы, увлекающийся, немного категоричный и самовлюблённый – но тоже, скорее, порядочный и добрый – не говоря уже о его жене Карен – неизменно милой, положительной и заботливой, и даже – о великой и ужасной Марго Ченнинг.


С точки зрения сочувствующего зрителя фильм Манкевича выстроен как зеркало, в котором две героини – небожительница и фанатка, угнетательница и жертва – меняются местами постепенно, открывая истинную свою сущность тем, кто уверен поначалу в противоположном. Ведь героиня Бетт Дэвис (ей только играть ведьм и злых мачех с такой откровенно демонической харизмой, характером, причёской и линией насупленных бровей, деревенской прямотой и дерзким тоном, сжигая дотла одним только взглядом, сочащимся отчаянным высокомерием) оказывается на поверку совсем иной. Самой обыкновенной, немолодой и жаждущей любви женщиной, не способной удержаться от ревнивой паранойи и привычной властной требовательности ко всем, кто искренне дорог ей.

Это становится предельно ясно при разговоре с Карен и далее – в сцене празднования помолвки, где в тёплом и тесном, почти семейном кругу творится, своего рода, чудо. Чудо нормального дружеского общения простых и симпатичных людей, нуждающихся во внимании и человеческом тепле, которых ни талант, ни популярность, ни деньги при всём желании не способны дать. Как и спасти от одиночества, старения и внутреннего стремления забыться, сотни и тысячи раз примеряя на себя чужой образ, чужую кожу и чужую, разыгранную по сценарию жизнь. Характерно, что во всём фильме нет почти ни одной сцены на сцене. И не только потому, что закулисье, на взгляд режиссёра, куда богаче и драматургически интереснее – но и потому, что Марго Ченнинг и Ева Харрингтон (или Бетт Дэвис и Энн Бакстер) и без того играют каждое мгновение своей только кажущейся нормальной жизни.


Но, в особенности – Ева, чей образ на протяжении фильма претерпевает разительное изменение. Вначале она – обыкновенная серая мышка, забитая и почти вызывающая скромница, этакая Джоан Фонтейн с лоснящейся от юности мордашкой, преклоняющаяся перед божествами театра, о котором она рассуждает в полуобморочном мечтательном блаженстве, почти тая и замирая от наслаждения. Тем не менее, в лице её и в голосе с самого начала проступают наигранность и неестественность, не способные до конца скрыть – хоть мы пока и не понимаем этого – истинной цели, к которой движется Ева, сплетая тонкий узор изо лжи, преувеличения и лести.

Отыгрывая роль мечтательной фанатки и простушки с нелёгкой жизнью за плечами, болезненно-пугливой и почти унижающейся перед своим кумиром, она действует строго по плану – прямо, ясно и без запинок говоря и спрашивая именно то, что и требуется в каждой ситуации. Чутьё у неё развито безупречно, и как актриса Ева безукоризненна, пожалуй, чрезмерно – отчего и кажется, что она переигрывает и почти подавляет своей подчёркнутой беззащитностью, скромностью и готовностью служить. Если подумать, в ней вообще нет ничего человеческого и естественного, так как всё для неё – игра, очередная роль. Ева постоянно хочет быть и является воплощением актёрства, проживания каждого мига своей жизни в образе – фанатки ли, обольстительной предательницы или покладистой ученицы Эддисона ДеВитта.


Это одновременно пугает и восхищает. Так может привлекать своим искусством и блестящими победами талантливый полководец, бросающий на смерть тысячи людей – и рассматривающий их лишь как фигуры на шахматном поле и единицы для взятия высоты. Но, несмотря на змеиную натуру, приторную и притворную доброжелательность, мягкую уступчивость кошечки без коготков, готовой вцепиться при случае насмерть и разорвать на куски, Еву невозможно назвать злодейкой – как и откровенно ненавидеть или презирать её. Более того, фанатичной приверженности и самоотдаче актрисы даже сочувствуешь, почти восхищаешься ею, ведь мисс Харрингтон – истинный виртуоз. Да и её собственное восхищение в моменты выступлений Марго, та болезненная обстоятельность, с какой она смотрит все представления, служит и изучает свою богиню, скорее всего, искренни и безотчётны, так как воздух театра – словно духи для одержимой Евы, чей аромат туманит рассудок.

И всё же она – стерва до мозга костей, расчётливая и холодная эгоистка, орудие игры, «киллер», как остроумно замечает Эддисон ДеВитт, чья схватка с нею оборачивается таким мощно драматическим и упоительным зрелищем. Истинную же свою сущность Ева открывает лишь в самом конце, где, вульгарно развалившись на кушетке, усталым, отрывистым и властным тоном отвечает юной фанатке, мгновенно утрачивая былые шарм и прелесть и выглядя жалкой самопародией. Живым прообразом ещё одной, будущей Марго Ченнинг, посочувствовать которой хочется не меньше. Ведь совершенно очевидно, что и она станет жертвой очередной скромницы-старлетки, рассыпающейся перед лауреаткой в подобострастной лести – смеси обожания и уже сознаваемой коварной выгоды. И многократное отражение в зеркале юного личика со статуэткой в руках и накидкой небожительницы – всё равно, что коронация, примерка образа, идеальная метафора звёздной одержимости, вечной под луной и светом негаснущих софитов.



Надо сказать, что заснятые постановки National Theater Live – представления на стыке театра и кинематографа – художественно не оправдывают себя в большинстве аспектов, выглядя лишь грубой технической надстройкой для большего эффекта. Возможности этого театра до конца не поняты и явно не исчерпаны, так что и «Всё о Еве» – адаптация пьесы-фильма Джозефа Лео Манкевича – привносит лишь некоторое формальное разнообразие на фоне привычного и уже приевшегося киноформата, давно ставшего средством пережёвывания. Тем не менее, кое-какие находки отметить всё-таки стоит – пускай они и неоднозначны, и не претендуют ни на какое новшество. Решение постановщика применять параллельную съёмку, отражая происходящее одновременно на сцене и на экране, расположившемся на заднем плане, на первый взгляд, расширяет рамки фактического и отчасти эмоционального восприятия, сбитого с толку таким взглядом, кажущимся оригинальным из-за своей непривычности.

Так как, на самом деле, это – такая же надстройка, технический трюк, а не художественный приём, восприятия принципиально не меняющий. Более того, оно даже упрощается – ведь эффект «подглядывающего» (но совсем не тот, что так оригинально обыгран в одноимённом фильме Майкла Пауэлла) устраняет эффект «закрытой двери», попросту говоря – саспенс. Ведь он создаётся за счёт додумывания, угадывания – что психологически действует куда сильнее, создавая напряжение благодаря невидимости предмета угрозы и потенциального сомнения. Из-за чего, к примеру, диалог Эддисона и Евы, когда он пытается разоблачить её, оставаясь в комнате, становится куда более напряжённым – ведь паузы, повисающие в ванной, говорят нам больше всяких слов, заставляя воображать, к тому же, реакцию на лице пойманной, пытающейся увильнуть.


Другое дело – находка с экраном-зеркалом, позволяющим интересно обыграть знаменитую присказку, превращая «я ль на свете всех милее» в «кто здесь лучшая актриса». И три героини, присматриваясь и вопрошая, видят своё отражение по-разному – таким, каким увидеть боятся или мечтают. Нелепый экран становится уже магическим артефактом, атрибутом сказки, который и правду жестокую молвит, и самолюбие актёрское тешит. И единственный момент, оправдывающий его присутствие, кроме этого – сцена вечеринки в доме Марго, когда на фоне беседующих и увлечённых гостей задний план демонстрирует нам хозяйку, застревающую в ванне в шикарном платье и с бутылкой шампанского – и дальнейшую прочистку желудка в дружелюбном унитазе, всегда готовым и услужливым в такие моменты. Неплохи и специально добавленные песни, привносящие иную, более привычную и современную атмосферную ноту – но вновь уступающие как приём оригиналу, где необходимость в подобных излияниях попросту отсутствовала (как излишняя). Но, в целом, работа с пространством сцены и многоуровневыми декорациями заслуживает, скорее, похвалы – пусть даже особо изобретательной и новаторской её, опять же, не назовёшь.


Что касается адаптации, то огорчают не столько незначительные изменения в тексте, особого смысла не имеющие – и даже не наглядные упрощения и дополнения, вызванные вовсе не ограниченностью возможностей, но желанием разжевать всё получше для зрителя (ночная сцена со звонком Евы, к примеру) – сколько изменения самих персонажей. На них особенно явно отражается характер эпохи – её стиль, ритм и менталитет, особенности мимики, произношения и поведения людей в целом, так как сама пьеса остаётся всё же неизменной и более чем актуальной даже в наше время. И, поскольку это пьеса, актёрская игра строится всё же по канонам театральным – так что и сам принцип, и темпоритм такой игры предполагают живое присутствие. Тем не менее, поскольку представление это претендует называться «фильмом», ожидаемый эффект портится, и никакой глубины и эстетической наполненности кадров почти не возникает. Понятно, что по-другому играть на сцене нельзя – но обошлись бы тогда и без технических выкрутасов.

Но видимая «театральность» – не главная проблема постановки. По ощущениям, куда больше она – в развязности, неопределённости нашей инфантильной эпохи, её нравах и взглядах, не позволяющих узнать в современных актёрах тех же самых героев и прочувствовать тот же самый подтекст. Как и в современном кино вообще, здесь ощущается небрежность и торопливость, с какой реплики и эмоциональные состояния сменяют друг друга, не позволяя создать плотную и заряженную атмосферу постоянного изменения и конфликта. Конечно, исходя из текста отличной пьесы, она легко достраивается и додумывается – но в том-то и проблема, что заслуга эта принадлежит зрителю, а не исполнителям, чья актёрская раскованность вроде бы и ощущается – но не в творческом, творящем «жизнь» смысле.


Манере соответствует и внешность. Трудно не признать, что Лили Джеймс – вполне себе удачное и адекватное воплощение Евы в плане органичности своему времени. Но в том-то и проблема, что Ева нынешняя – не чета голливудской. Новоиспечённая Кира Найтли слишком откровенна в демонстрации двойной игры своей героини, чья одержимость театром вполне искренна, в отличие от кажущейся безобидности. И, хотя двуликость мисс Харрингтон отыгрывается по сценарию, в каждой своей маске мисс Джеймс чересчур усердствует – и переигрывает, пожалуй, больше всех. Её суетливая и подчёркнутая пугливость при первой встрече с Марго и дальнейшем «служении» разительно отличается от сверхненавязчивой услужливости и доброжелательности в изображении Энн Бакстер, вызывающих растерянное и почти вынужденное расположение.

И дело, опять же, не в том, что милая и старательная Лили откровенно фальшивит. Просто выглядит она откровенной дурищей – раздражающей и торопливой, так что благодарность Марго или Карен поневоле меняет оттенок. В дальнейшем же раздражающей становится уже её грубая навязчивость, нескрываемое самодовольное торжество, вновь излишне подчёркиваемые резкой мимикой и броским макияжем. Да и преображение в финале не выглядит на контрасте с Фиби таким уж откровенным и грустно-ироничным, как это было в случае Энн Бакстер.



С остальными, в плане внешнем, дело обстоит ещё хуже, и попытки изменять возраст приводят лишь к нелепости. Билл, смахивающий на Марка Уолберга, словно перенимает врождённую для этого типажа инфантильность, легкомысленность и придурковатость, так что в его искреннюю любовь к Марго, очевидную в оригинале, попросту отказываешься верить. С пресловутой актёрской «химией» здесь вообще большие проблемы, в особенности – в чете Ричардсов, где несоответствие по возрасту и ощущение людей посторонних бросается в глаза мгновенно. И это не расистские замашки в попытке оскорбить чернокожего, возникшего здесь согласно трендам. Просто эти двое не подходят друг другу категорически и смотрятся вместе нелепо, словно кастинг был произвольным.

Не говоря уже о том, что в исполнении Рашана Стоуна образ Ллойда становится напрочь неузнаваемым, но ещё больше – в случае Карен, превратившейся в довольно неприятную бабищу старше по возрасту и утратившей всю примиряющую и обволакивающую мягкость своей героини. Бёрди Кунан же – вообще откровенная пародия, так как старушка с невинным полубезумным взглядом и соответствующими замашками (роль которой расширена сверх всякой надобности и меры), ни в какое сравнение не идёт с обстоятельной и деловитой, словно владелица пансиона или квартирная хозяйка, Тельмой Риттер – женщиной немного бесцеремонной и простоватой, но сильной и с характером, готовой дать отпор и произвести впечатление достойное и даже грозное.


Одна только Джиллиан Андерсон сохраняет горделивую осанку, являясь достойной преемницей и вариацией образа со скидкой на блондинистость. Хотя даже она интонационно переигрывает, выдавая свои реплики манерно и резковато, будто каждое слово – пощёчина, и призывая обратить на себя внимание и показать, какая она Бетт Дэвис. Но она не Бетт Дэвис – и это хорошо. С некоторой долей субъективности можно сказать даже, что в некоторых аспектах Джиллиан убедительнее, органичнее, вызывает ещё больше симпатии, сочувствия и доверия, поскольку она старше – а потому и ближе к роковой границе. Лицо её источено жизнью – волевые же прекрасные черты словно высечены в скале волнами и ветрами страданий. Она кажется одновременно потерянной и свирепой, желанной и жалкой, прямолинейной и мужиковатой – но также и роскошной, трогательной и очаровательной, женщиной, в которую сложно не влюбиться. О том же, как ей идёт красный, можно слагать баллады – и назвать одним из самых удачных костюмных и художественных решений.

В целом же, постановка Иво ван Хове – не более, чем дань уважения. Трактовка вполне смотрибельная и сносная – но лишённая индивидуальности и, в большинстве своём, оригинальности. А, кроме того – раздражающе несоответствующая в тех местах, где экранная публика начинает посмеиваться. Чаще всего неуместно и не проникаясь смыслом, разбавляя трагедию, теряющую убедительность – само представление же оборачивая развлечением куда более поверхностным, чем того заслуживает сценарий Манкевича и рассказ, по которому он написан.


Tags: 2019, андерсон, бакстер, ван хове, великобритания, джеймс, дэвис, манкевич, сша
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 24 comments