mr_henry_m

Categories:

Разговор об искусстве, ночью, в беседке. Часть 2

Первая часть.

Ира усмехнулась. 

– Тут Чарли прав. Я мало что поняла насчет языка и стиля, так как Гринуя вашего не знаю – но соглашусь, что это просто выпендреж. И очень отталкивающий. 

– Дело в том, что это просто не искусство, а дальше и говорить не о чем.

– Почему это не искусство?

На этот раз Генри остановил Эмилию.

– Так, а ну-ка, притормозите все. Я знаю, во что сейчас этот спор выльется. Начнутся переходы на личности – и плевать уже всем, о чем был разговор. Раз не умеете спорить, придется вас как маленьких вести. 

– Я вообще не собиралась спорить.

– Почему? Думаешь, это бесполезно?

– Угу.

– Потому что с Чарли разговаривать невозможно?

– Вот именно.

– Ну да, ну да. – Генри понимающе улыбнулся. – Слушай, я тоже не хочу спорить, Эм, просто хочу понять тебя. Ты вот говоришь, что тебя интересовала Эбигейл и что ты ей сочувствовала. 

– Ну да. 

– А герцогиню Мальборо тебе все-таки не было жалко? Например, после того, как Эбигейл втерлась к ней в доверие и предала потом. 

– Да, было. Она вызывала уважение как сильная женщина – но мне была неприятна.

– Потому что у нее были и власть, и богатство, и положение, а у ее родственницы – ничего? 

– Да.

– А королева? 

– Она же вообще двинутая была. Поэтому больше всех вызывала омерзение.

– То есть, жалости тут не было? 

– Ну, может, и должна быть – но я не могла ей сочувствовать, вот честно.

– В общем, тебе фильм понравился за счет истории Эбигейл – то есть, как одна фаворитка смогла заменить и сместить другую?

– Типа. Но все эти фишки с глазом тоже были – просто к ним привыкаешь, наверное, и перестаешь замечать.

– Окей. Ты еще насчет искусства хотела что-то сказать. 

– Ну, это искусство, да.

– А в чем именно оно состоит? 

– В том, что показана история, которая вызывает у тебя эмоции, заставляет задуматься и симпатизировать героям.

– В смысле одной героине конкретно? 

– Ну да.

Беннер с усилием выдохнул, но Генри сделал вид, что не заметил.

– Хорошо, но вот Вознесенской, например, не понравилось, она это выпендрежем считает.

– Так это для каждого свое. 

– Искусство? 

– Ну да.

– Даже если многие считают наоборот?

– Кто считает? 

– Я имею в виду, если какой-то фильм принято считать дурацким.

– Ну, я не киноманка, я же говорю.

– Это понятно. Но «Фаворитка» для тебя ведь все равно будет оставаться искусством? 

– Да, для меня она будет важна.

– Вот только искусство здесь не причем, – сказал, наконец, Чарли. – Если тебе что-то нравится, это твое личное дело.

– Мы вообще не можем правильно судить сейчас, искусство это или нет, – вставил киноман. – Вот вы хвалите Гринуэйя или будете хвалить фильмы 70-ых и 80-ых, говорить, что там все было новее, оригинальнее и лучше – но это вам с сегодняшней позиции так кажется. Все любят говорить, что раньше трава была зеленее и ностальгировать по прошлому. Для тех, кто вырос в те времена, это вообще – святое. К тому же, вы забываете, что мы сегодня смотрим и обсуждаем только лучшие фильмы тех лет, отфильтрованные временем. Но там было полно и всякого проходняка, который все давно забыли и уже никогда не вспомнят. Так же будет и с нынешним кино. В конце века люди будут так же ностальгировать по фильмам Нолана или Марвел, как сегодня ностальгируют по Лукасу или Спилбергу. И тут все по-своему правы, так как смотрят со своей колокольни и душой расположены больше к тому, что прошло. И большинство хороших писателей или художников прошлого по-настоящему признавали только спустя время, так как они опережали взгляды современников. 

– Подождите. Получается, мы вообще не можем высказывать никаких мнений, так как заранее понятно, что мы не можем всего учитывать?

Дэвис спросил это искренне-удивленно.

– Нет, конечно, – ответил Беннер. Понятно, что каждый ностальгирует по своей эпохе – и делает это по массе самых разных причин. Хотя бы и потому, что она осталась в прошлом. Но художественная ценность произведений объективна и не зависит от желаний человека так же, как и от времени. Конечно, оно проясняет картину и выделяет из множества только лучшее, отбрасывая все ничтожное и устаревшее. Но не может же художественная ценность быть настолько неочевидной, что современники совсем не могут понять ее! Неужели вы настолько не верите собственным глазам и интуиции, что не видите, насколько явно упал уровень кино – если вам так хочется говорить именно о кино? И дело тут не в новых темах, тенденциях или стиле. Дело просто в общем впечатлении, которое оно производит. Удобно списывать все на непонимание нового, которое якобы откроет в дальнейшем свою истинную ценность. Но можно и нужно судить прямо сейчас, так как это все-таки не настолько сложно. И, когда сравниваешь сейчас новое кино со старым, оказывается, что второе лучше не только по ностальгическим и личным причинам – а потому, что оно лучше вообще. Лучше как высказывание, как полет мысли, как творение. Да, может быть, сейчас это стало особенно ясно – но, уверен, было достаточно ясно и тогда. По крайней мере, для тех, кто вообще пытается понимать такие вещи. А именно такие люди всегда и выносили мнение об искусстве – так как только они и могли это делать. И в наше время они тоже есть и, уверен, уже сейчас понимают, что к чему – пусть даже только интуитивно и в общем.

– Я не вижу никакой разницы между старым кино и нынешним. Вот именно, что сейчас новый стиль, новый язык, и перед искусством ставятся новые задачи. И оно их решает так же, как раньше, нащупывает, экспериментирует – где-то удачно, а где-то нет, где-то повторяясь – а где-то открывая и новое. Вы просто явно мало знаете современное кино, не считая тех вещей, которые более-менее на слуху. А, если заглянете глубже в европейское кино или американское независимое, поймете, что ничего не изменилось и процесс длится. 

Когда бойфренд Эмилии закончил, Чарли только презрительно фыркнул. 

– Я, может быть, и плоховато знаю современное кино, но не нужно быть профессиональным киноведом, чтобы оценить ситуацию в мире вообще. Никакого искусства вообще давно нет – ни в литературе, ни в музыке, ни в живописи, а уж тем более – в кино. Оно с самого начала было развлечением и полем для технических экспериментов. Если и возникало среди них то, что можно было назвать искусством, это было удачей, редким исключением. Да, был короткий период, когда кино переживало художественный подъем – в те же времена, что поп- и рок-музыка – но он давно закончился, еще до нашего с вами рождения. Но, даже если сравнивать, можно провести простой эксперимент. Отберите лучшую сотню фильмов за каждое десятилетие, как все это сейчас любят делать. Начав с 60-ых – и заканчивая сегодняшним днем. Будет прослеживаться совершенно четкая тенденция падения уровня при переходе от десятилетия к десятилетию – так что первая десятка из нынешнего будет сравнима разве что с последней десяткой из первого. И это не потому, что мне так хочется. Оно просто так есть, и все – если взглянуть на ситуацию честно и не пытаться оправдывать сегодняшних «творцов». 

Собеседник вяло покачал головой, намекая на бесполезность продолжения такого разговора.

– По-моему, мы слишком зациклились на кино, – заметил Генри. – И понятно, что спор синефила и человека, который кино ни во что не ставит, ничем другим закончится и не может. Я тоже как-то не слишком уверенно чувствую себя в этой области, так что давайте говорить в целом. Мне интересно послушать, кто и что тут думает про искусство вообще. Эмилия на этот счет уже высказалась.

– Конечно, приятно послушать беседу умных мужчин, – подчеркнула Ирина, положив телефон на стол, – но мне кажется, что все тут намного проще. Если человек вкладывает себя во что-то, дарит миру частичку себя, то он уже творит искусство. Даже если речь идет про «Пятьдесят оттенков серого» или дешевую попсу в музыке. И я согласна с Эмилией, что это должно вызывать сильные эмоции и заставлять задуматься. 

– Хмм. – Дэвис задумался. – А вот если человек делает сапоги или, например, трубы для водопровода – это считается?

– Ну, в обуви, конечно, может быть индивидуальность, стиль, а в трубах – вряд ли.

– А если человек в это тоже душу вкладывал?

– Искусство должно все же как-то оцениваться со стороны другим человеком. А трубы просто запихиваются куда-то в стены или под землю, и мы пользуемся ими, не задумываясь.

– А если бы мы их откопали и могли посмотреть? Или если ты присутствуешь при закладке труб. 

– Хех, не знаю. Мне кажется, это все же чисто механический труд. 

– Хмм. Получается, сочинить плохую попсовую песню намного сложнее?

– Может, и не намного – но в это нужно вложить себя.

– Я просто не могу понять, – Митчелл снова задумался и застыл. – А как тогда вообще отличить чисто ремесленный, профессиональный труд от искусства? Мне всегда казалось, что искусство – это такое более тонкое, редкое и оригинальное умение делать что-то, что умеют немногие. То есть, вот рисовать, например, умеют даже маленькие дети, правильно? Но разве мы можем назвать их художниками? Ведь художник должен сначала овладеть своей профессией, то есть, научиться рисовать линии, смешивать краски и так далее. И, по идее, этому можно научить огромное количество людей. Может быть, таланта у многих совсем не будет – но чисто технически они все-таки смогут повторять какие-то основы. Вот мой тесть, например, очень любит рисовать натюрморты. Мне кажется, он совершенно не умеет этого делать – но сам процесс явно доставляет ему удовольствие. Он явно вкладывает себя в это и рисует не просто так. И я думаю, таких людей, как он, очень много. И, получается, что каждый из них создает искусство только потому, что научился ровно рисовать линии и закрашивать контуры в правильные цвета? По-моему, это как-то странно – и нечестно просто. То есть, что даже и такого человека можно назвать художником. Мне кажется, тут требуется что-то еще, чтобы тебя имели право называть так. Какой-то свой замысел, отличающийся от других. Или, может быть, другой угол зрения – в общем, что-то более уникальное.

– Может, и нужен какой-то критерий, чтобы различать их, не знаю. Я вспоминаю сцену из «1+1», где Омар Си продал какому-то богачу свою мазню за кругленькую сумму. И, раз ему это удалось, значит он – автор, так как сумел продать свой труд.

– Ребенок тоже может продать отцу свой рисунок за карманные деньги, – сказал Беннер, – но художником и уж тем более «автором» от этого не станет. А тот богач, конечно, просто идиот, который ничего не понимает в искусстве, зная только, что будет очень модно и современно повесить себе на стену что-то намеренно бесформенное, вычурное – и не поддающееся никакому описанию.

– Если какой-то фильм собирает большую кассу, это не случайно, – резко вмешалась Эмилия. – По-твоему, миллионы людей – все до одного идиоты?

– Миллионы людей просто сходили в кинотеатр, сами не зная заранее, за что именно заплатили деньги. Очевидно же, что это просто хорошая реклама или бренд, которые автоматически заманивают зрителей. Но, даже если речь идет о чем-то незнакомом, общий успех и сотни миллионов могут говорить не столько о качестве фильма, сколько о его попадании в какую-то струю или волну, захватившую всех с головой и вызвавшую массовое помешательство. 

– Так а что еще нужно? Для этого кино и снимается. Огромное количество людей получило удовольствие, а режиссер заработал денег. Какие проблемы-то? 

– Смотря тупые ролики в интернете, тоже можно получать удовольствие. Но к искусству это никак не относится.

– Да у тебя все тупые, кроме тебя самого. Конечно, никто ничего не понимает, и один ты – знаток и ценитель искусства. 

– Да ладно тебе, родная, ты же знаешь Беннера. У него очень строгая и бескомпромиссная позиция, и все мы знаем, что он немножечко больше сноб, чем нужно. – Генри дружески пожал ей руку. – А Дэвис задал очень верный вопрос. Случай с тем парнем из «1+1» явно не подходит, потому что, если я правильно помню, он как раз живописи не учился. То есть, от ребенка-то он ничем не отличается, если не считать большего жизненного опыта. И тут, по-моему, просто путается значение слова «искусство», которое в разных случаях понимается по-разному. Если пекарь испек красивый торт, тут речь идет о том, что он умеет это делать – то есть, что он навострился печь торты, овладел ремеслом. Или вот в спорте, например, используют такое выражение как «культура паса». Имея в виду, что умение вовремя и при этом красиво передать пас партнеру – это тоже искусство. То есть, большое профессиональное мастерство – но еще и с примесью эстетики. Но вряд ли эту примесь можно приравнять к написанию книги, вроде «Анны Карениной», или сочинению симфонии. Это просто разные вещи, которые в разговорной речи мы привыкли называть одним и тем же словом. 

– Согласен, – подал голос Митчелл. – Но как же все-таки быть с уникальностью? Тут даже какая-то возвышенность напрашивается, если речь идет о том искусстве, которое в литературе или в музыке. Или я что-то не так понимаю?

– Нет, думаю, все правильно. Вот ты говоришь про вкладывание частички себя, – Генри повернулся к Ирине, – но как, например, понять и оценить это в фильмах Марвел? Там вроде и разные режиссеры бывают – но, по-моему, их работы отличить невозможно. Нет, я помню, что в «Стражах Галактики» звучали песни 10сс и Харрисона, а в третьем «Торе» – «Immigrant Song» Led Zeppelin. И костюмы в разных фильмах разные, и шуточки каждый на свой манер пишет – и, наверное, камера движется у них там тоже по-своему у всех. Но, по сути, это же мелочи, согласись? Как по ним можно судить о каких-то частичках личности режиссера? Здорово, если один любит одну старую группу, а другой – другую, но как это с фильмами-то непосредственно связано?

– Для меня фильм становится искусством уже в тот момент, когда режиссер купил камеру. Он со своей командой может и не очень постараться, выдать что-то глупое – но это уже другое дело. Главное, что частичка тебя – она во всем, во всем, что ты сделал. Это не нужно не чувствовать, не понимать. Довел до того, что фильм сняли, а в титрах стоит твое имя, и все – можешь уже считать себя автором. Но все-таки куда важнее, чтобы были мысли и эмоции. Вот это главное.

– А как же возвышенность? – опять спросил Дэвис.

– Тут надо начать с того, – равнодушно сказал синефил, – что ремесленное мастерство в искусстве, конечно, должно присутствовать. Это основа, которую нельзя отбрасывать. Мастер может быть небрежен – но это именно сознательный отказ от умений, а не их отсутствие. А настоящий мастер сможет понять, где отказаться можно, а где нельзя. Это первая составляющая. Вторая составляющая – произведение искусства должно являться осмысленным высказыванием о мире. Причем это будет не оригинал, а имитация. Но имитация не в качестве подмены или обмана – а имитация как форма осмысления и интерпретации предмета, становящегося центром внимания в этот момент. Она не обязательно должна быть логичной и четкой – но должна быть больше себя самой, как написанное слово больше, чем прихотливая форма чернильной кляксы. И третья составляющая – это высказывание о мире должно быть в категориях прекрасного. Причем можно и со знаком «минус», то есть, в категориях безобразного. Если мы не можем оценивать что-то в таких категориях – а также в категориях гармоничного и хаотичного – это явно не произведение искусства. Хотя, разумеется, оно может быть плохим, некрасивым и неудачным – то есть, оно не обязано быть шедевром. 

– Вот этого я совсем не понимаю. То есть, как искусство может быть некрасивым и плохим. Это как будто совсем не те слова, которые здесь вообще можно использовать.

– Я имею в виду, что, например, живопись Дали или кубистского Пикассо – это произведения искусства со знаком «минус». Иногда, чтобы выразить идею адекватно, приходится отказаться от красоты в пользу анти-красоты. Хороший пример – картина того же Дали «Предчувствие гражданской войны». Или «Герника» Пикассо. 

– Боюсь, что я их не видел, но суть мне все равно не ясна, – признался Митчелл. – Мне все равно непонятно, как «анти-красота» может служить искусству. В этом опять есть что-то неправильное.

– Да в том-то и дело, что намеренное использование безобразного и анти-красивого – не более, чем дешевый трюк и плевок в лицо устоявшимся канонам. Хотя, в действительности, ничего по-настоящему нового в этом нет. Развитие искусства заключается в раскрытии новых истин о мире или углублении и новом освещении старых, в появлении новых форм Красоты. А как можно назвать намеренное безобразие Истиной или Красотой? Вам лично приятно смотреть на эти картины?

Беннер обратился с этим вопросом к парню с дурацкой фамилией, который спокойно и самоуверенно глазел по сторонам, не погруженный в беседу целиком.

– Приятность тут не причем. Вы говорите о канонах – а каноны теперь другие. Вы пытаетесь мерить искусство старыми мерками – а оно под вас не подлаживается. И, не понимая фишки, вы начинаете злиться и называть это дешевым трюком.

– Не понимаю «фишки», ну да. – Чарльз холодно усмехнулся. – Зато вы говорите как типичный представитель современной «культуры», смело и нагло заявляющий, что гармония для искусства – давно уже ничто. Притом что вы и сами, скорее всего, ничего не чувствуете, глядя на образчики современного искусства, а только говорите, что существует некий замысел, которого никто не понимает – или вам нравится думать, что он существует, даже в самой уродливой, откровенно бездарной и бессмысленной поделке. Это позиция абсурдная, и я вообще не понимаю, как ее можно всерьез придерживаться. 

– Хорошо. Что такое искусство в вашем понимании?

Comments for this post were locked by the author