mr_henry_m

Category:

Разговор об искусстве, ночью, в беседке. Часть 3

Вторая часть.

– В моем понимании искусство – это как теоремы в математике. Представьте, что множество людей пытается решать задачу о прямоугольном треугольнике, используя не теорему Пифагора, а какие-то другие формулы, которые кажутся им более удачными и точными. Причем формулы эти у всех разные. К чему это приведет, хорошо понятно. Ответы у всех так же получатся разными. Возможно, у некоторых они случайно сойдутся – пусть так. Тем не менее, совершенно очевидно, что решение у задачи всего одно – и находится оно с помощью теоремы Пифагора. Не потому, что так решили математики – но так устроено от природы, что сумма квадратов длин катетов равна квадрату длины гипотенузы. Это закон, неоспоримая истина. Проблема состоит в том, что в случае точных наук такие вещи все принимают естественно – в случае же искусства начинают почему-то говорить, что для каждого оно свое, в зависимости от эмоций и размышлений, которые оно вызывает. Но, на самом деле, искусство подчиняется своим законам точно так же – и точно так же выражает определенные истины о мире, которые не могут быть произвольны и зависеть от нашего хотения. Незнание закона не освобождает от ответственности. Точно так же и искусству не горячо и не холодно от того, что кто-то не понимает, в чем оно состоит. Тут есть и другая проблема, состоящая в том, что искусство многие воспринимают, скорее, как средство развлечения, отвлечения, эскапизма. При такой трактовке все, действительно, становится сугубо индивидуальным, так как развлекаться все любят по-своему. Но если, скажем, писателю удалось выразить некую неоспоримую суть какого-то предмета, чувства или явления, то уже не важно, нравится ли эта суть кому-то или нет, подходит ли она под чье-то мировоззрение или не очень. Он ее увидел, прочувствовал, понял, выразил, и все – она просто есть. Как неоспоримая данность. Так что, например, о любви люди могут думать все, что угодно, говорить о ней любые гадости, поворачивать ее так или эдак, ставить под сомнение – но она все равно останется самым прекрасным и светлым чувством на свете. Досужие и ложные трактовки ее ни капельки не испортят. И вообще искусство произрастает из глубин, его не подхватишь просто так с поверхности и не полюбуешься, как блестящим камешком на песчаном берегу. Оно достигается упорным трудом, наблюдением и отбором, длительными раскопками, уходящими в землю до самых корней, к содержательному центру мира. Только там и можно добыть ту редкую и по-настоящему ценную породу, которая залегает, казалось бы, на самой поверхности. В действительности же, это – лишь вершина айсберга, скрывающая от глаз все самое существенное и массивное под поверхностью удобных смыслов. 

– А кто будет определять в чем состоит эта «неоспоримая данность», это массивное содержание айсберга? Консенсус ведущих искусствоведов? 

– Да, тот факт, что определенное количество понимающих людей сходилось, сходится и продолжает сходиться во мнении о каких-то произведениях – это самый явный довод в пользу неслучайности того, что какую-то вещь называют искусством. Все остальные же основаны лишь на интуиции и способности человека воспринимать искусство, понимать, что оно искусство – и умении отличать его от подделок. Но, нравится вам или нет, мир устроен таким образом, что большинство людей не способно чувствовать, глубоко понимать и различать такие вещи. Так же, как не все одинаково хорошо разбираются в политике, квантовой физике или скалолазании. И, если кто-то захочет плюнуть в Мона Лизу и сказать, что это дрянь, а не искусство, так как лично он этого не понимает, мы не станем считать от этого картину Леонардо меньшим шедевром. Личные пристрастия остаются личными пристрастиями – и они могут совпадать или не совпадать с искусством. Как минимум, без знания контекста, без желания вообще что-либо понимать и разбираться в увиденном, невозможно добиться никакого результата, который можно было бы всерьез учитывать. Но, даже если многие будут прикладывать усилия, не у всех это одинаково получится. Именно поэтому знатоков всегда была мало – но они были. И каким-то образом определенной группе авторитетов все же удавалось проносить через века образцы подлинного искусства – и к их мнению, так или иначе, прислушивались. Потому что тоже смутно чувствовали и угадывали, что за произведениями этими кроется нечто куда большее. Но большинство, конечно, принимало это как данность, слепо повторяя, что Левитан, Моцарт или Кафка – великие художники, хотя сами этого не чувствовали, так как лично не пережили и не открыли их для себя. Но теперь нет и никаких авторитетов. Кругом сплошная уравниловка ценностей, ведущая лишь к анархии и невозможности вообще что-либо обсуждать.

– То есть, по-вашему, все должны читать сплошь одних лишь классиков, слушать только Моцарта и глубокомысленно вздыхать, глядя на картины Рафаэля? 

– Нет. Можно читать и слушать кого угодно – но называть вещи своими именами.

– То есть, субъективность в искусстве для вас вообще недопустима? 

– Разумеется, допустима. Если, скажем, два человека единодушно и всерьез признают, что Толстой и Кафка, оба – настоящие гении, то дальше они могут сколько угодно объяснять друг другу, почему второй интереснее им, чем первый, или наоборот. Так как здесь будет общая верная основа, из которой дальше будет проистекать естественное разнообразие, без которого мир был бы лишен смысла. Но две ветви не могут тянуться в разные стороны, если изначально не произрастают из общего дерева. Если же дерева нет, то получается, что ветви растут из пустоты. А, вернее – из непроглядного тумана субъективных пристрастий, где правда и заблуждение перемешиваются случайным образом и в случайных пропорциях, так что никак не могут указать в таком виде правильный путь. И из-за этого вообще невозможно выбраться из этого тумана, чтобы увидеть всем очевидный и яркий свет. 

– Кто-нибудь еще хочет чаю?

Голос Бет прозвучал в тишине удивительно ясно и мило. Беннер чуть не поперхнулся.

– Я думаю, он всем нам не помешает, сестренка. Похоже, только Чарли и Эмилия достаточно разгорячены, чтобы согреть себя собственным же пылом. 

Выглядя очень довольным, Генри бодро вскочил и, приобняв маленькую принцессу, направился вместе с ней и чайниками к дому и дальше – на кухню. Беннер пригладил волосы, сделав протяжный вдох – и встряхнув в бессилии головой. Во взгляде Элизабет, показавшейся из тени, ощущались одновременно сочувствие, интерес и насмешка, скрытая в уголках подведенных глаз, которыми она медленно и спокойно обводила всех, ни на ком особенно не задерживаясь. Огромная чаша перед ней была пуста, полная зарослей листьев. Увлекшись разговором, я не мог вспомнить ни одного момента, когда бы она наклонялась, пила из нее или зачерпывала ложечкой – и я сам бы, лично, видел это. Дэвис Митчелл, казалось, разделял мое удивление, в упор рассматривая то чашу, то Элизабет – и едва слышно произнося «хмм». Майкл куда-то убежал и перекрикивался издалека с Генри. Бойфренд Эмилии стоял у беседки и курил. Сама она сидела презрительно-улыбчивая и уставившись в стол, поцокивая очередной жвачкой. Вознесенская подавила зевоту, убрала телефон и потянулась. Закутавшись поглубже в плед, она как бы вся обмякла и, покачав головой (скорее, иронично) взглянула на помрачневшего Чарли. 

– Это уже смахивает на диктатуру, тебе не кажется? То есть, если по каким-то причинам мне или другому человеку не нравится «Война и мир», то мы автоматически становимся людьми второго сорта, ничего не понимающими в «высокой» культуре? Мне кажется, это уже чистый снобизм и совершенно неуместный максимализм. Ты говоришь, что всегда были «знатоки», чье мнение считалось авторитетным, потому что они понимали, что такое «объективно» хорошее искусство. Но как они измеряли эту объективность? Физически, с помощью счетчика? Разве есть какой-то шаблон, который позволяет оценить гениальность песни, картины или книги? Вряд ли на эти вопросы можно ответить однозначно. Да, гениальным называют что-то по прошествии времени и с подачи условных ценителей и критиков. Но качество и талант для каждого зрителя или читателя свои – так же, как и критерии искусства. Почему одного художника клеймят бездарностью, а другого считают гением? Так критики сказали или ценители-зрители? И кому из них больше верить? Это же все настолько условно, что и объяснять даже неловко. Есть много разных позиций, которые не обязательно принимать – но все равно их надо учитывать, а не просто высокомерно отбрасывать.

– А такого понятия, как «хороший вкус», вообще не существует для тебя?

– Опять же, если начать говорить об этом, все утонет в абстрактных рассуждениях, которые нам ничего не скажут. У меня половина ленты в блоге пищит от радости и восторга, говоря о фильмах Марвел или про драмы со сладкими мальчиками. Но я не считаю, что там со вкусом беда, хотя сама этого почти не смотрю. Они смотрят это – и при этом трезво оценивают. С понятий «кич» или «провокация» давно уже сняли ярлык «это плохо». Просто надо уметь готовить это и употреблять. А guilty pleasure у каждого свое ведь. К тому же, вкус и пристрастия – вещи, хотя и пересекающиеся, но не одно и то же. Если я не смотрю фильмы про тюрьму, но смотрю про звездолеты, это не вопрос вкуса – а только интересов и настроения. Точно так же и с актерами. Лицо может не нравится, а актер может раздражать, как бы «объективно» хорошо он ни играл. Вкус или безвкусица для меня, скорее, в других вещах. В категоричности, наверное, в тупости, в юморе ниже плинтуса, который является единственно возможным для человека, в узких рамках, в нежелании развиваться. Вот это все она. А критический и ироничный взгляд, умение анализировать и формировать осознанное мнение, желание отличать качественное и талантливое от бездарного и примитивного – вот где-то тут и появляется вкус. И хорошо бы еще – чутье. Но с этим сложнее, хотя чутье прекрасно может работать и без всякого анализа. Я с тех пор, как начала общаться с киноманами, поняла, что нет такого кино, которое стыдно было бы смотреть и даже любить за что-то. Стыдно быть воинствующе-ограниченным человеком. Конечно, я тоже могу любить без всяких аргументов и навешивать сгоряча ярлыки – но что поделать. Любовь иррациональна, а вкус – не совсем, но тоже очень расплывчат как понятие.

– Все это очень хорошо, но ты никак не можешь понять, что в искусстве произвола быть не может – а хороший вкус заключается как раз в том, чтобы уметь этот произвол распознать. Бывает так, что какая-нибудь книга кажется очень увлекательной, оригинальной и хорошо написанной – но ощущается при этом необязательность всего этого, так что, поразмыслив, ты начинаешь понимать, что вообще-то дело можно было повернуть здесь так или эдак, описать это состояние так или иначе, выразить одним словом или другим. А это – явный признак того, что автор не добился максимально точного описания предмета, состояния или явления, то есть, не выявил в них некоего универсального описательного критерия или истины, по которым их сразу бы узнали – и которые описали бы одновременно все, скажем так, однотипные предметы, состояния или явления. Само собой, истины эти или критерии бывают очень неочевидными, умело замаскированными – и даже просто незнакомыми тебе, так что ты и не можешь узнать их. Поэтому тут нужен максимально широкий диапазон восприимчивости и умение видеть некие существующие в мире закономерности, по совпадению с которыми ты и будешь понимать, насколько автор того или иного произведения приблизился к истине – какой бы причудливой ни была форма ее изложения. И, чем больше ему это удалось, чем глубже, многограннее и сложнее выразил он ее – тем больше в его творении искусства.

– Такое ощущение, что вы говорите о каком-то эстетическом паттерне, – заметил бойфренд Эмилии, выдохнув дым и облокотившись на беседку, – но именно эти паттерны и уводят нас от сути и более важных вещей. Слово «истина», которое вы так часто употребляете, вы явно используете как намек на что-то вечное, доброе и светлое. Но для меня формулировка в духе «искусство – это красота и одухотворенность» категорически неприемлема. Эстетическое осмысление чего-либо не обязано быть красивым и одухотворенным. Взять, к примеру, древние наскальные рисунки или идолы ацтеков. Они могут быть уродливы – но при этом содержать в себе и невероятную энергетику, притягивать, заставлять рассматривать их. Нельзя подходить к искусству с мерками морали и нравственности, которые сковывают его по рукам и ногам. Оно может быть таким – но оно не всегда такое. Искусство может оказаться и вне морали, так как, вырываясь из глубины человеческой души, способно зацепить и вытянуть за собой и нечто первобытное, страшное, не скованное рамками привитых с детства правил и догм. Но я говорю не о шоковых эффектах, которые задуманы исключительно ради шока. В кино это часто бывает, не спорю. Но, согласитесь, человек сталкивается в своей жизни не только с красотой и, даже наоборот – куда чаще с ужасом. Можно ли, например, изобразить смерть узника в концлагере светлой, красивой и доброй? При достаточном правдоподобии это, в любом случае, окажется чем-то кошмарным. Не в плане физиологических подробностей – а как эстетический шок. Но ведь это не говорит о том, что автор хочет извратить красоту и намеренно добиться негативного эффекта ради него же. Просто такова правда – та самая «истина», как вы говорите. 

– Эстетика, конечно, может быть и некрасивой, и неодухотворенной. Искусство – нет. Хотя бы потому, что только к эстетике оно не сводится. Точнее, вы имеете в виду другую эстетику – в значении, скорее, красивости и оригинальности подхода или фантазии автора. Но красивость и оригинальность без опоры на Красоту – всего лишь пшик, фокус, который способны провернуть многие. И многим «художникам» это, действительно, здорово удается. Они могут восхищать и искренне завораживать. Но они – именно что фокусники, трюкачи, профессионалы, не настоящие волшебники. И при достаточной наблюдательности зритель всегда отличит подделку или произвол, отличный от хода вещей истинного. Вы упомянули рисунки древних людей – но они-то как раз не были уродливы, если вы и их за компанию с идолами таковыми считаете. Они могли быть примитивны, простоваты и достаточно условны – но совершенно честны и непосредственны по восприятию мира. На сознательное извращенство, искажение и высмеивание способны только скучающие и приевшиеся интеллектуалы нашего времени, которые глумятся над добрым и вечным в надежде, что это что-то изменит. Что касается темных глубин, то, если искусство извлекает их, оно все равно делает это, не выходя за рамки категорий прекрасного. Это не значит, что искусство обязательно должно быть мягким, добродушным и светлым. Ни пьесы древнегреческих драматургов, ни книги Достоевского, ни фильмы Бергман в пользу этого не говорят. Самая неуютная, мрачная и жестокая тема все равно приводит нас к катарсису – если мы действительно имеем дело с настоящим произведением искусства. Без просветления, возвышения и очищения даже через страдание увидеть истину невозможно. И я не против эстетического шока, созданного ради благой цели. Но разглагольствования про то, что искусство – за пределами добра и зла, вне морали и прочее в том же духе – все это как раз ваш произвол и нежелание называть вещи именами, которые вы сами для удобства выдумываете, опять же, не желая – или не имея сил признать истинное положение вещей. 

Киноман слегка улыбнулся и покачал головой. 

– Вы хорошо и правильно говорите. Как отличник в школе. Но если думаете, что «истинное положение» вещей состоит именно в этом, то проявляете странные для такого умного и культурного человека наивность и узость. 

– Нет, опять здесь что-то не то, – сказал, наконец, Дэвис, давно уже хотевший возразить. – Я, пожалуй, согласен, что искусство не может быть произвольным и должно подчиняться каким-то законам – хотя и не особенно понимаю, каким. Но понимаю так же, что эта точка зрения становится слишком абстрактной, расплывчатой и… какой-то нечеловеческой, если сравнивать ее с точками зрениями Эмилии, или Ирины, или даже с вашей. И мне кажется, что во всем нашем разговоре мы упускаем какую-то более простую, ясную и именно что человеческую позицию. Но не в том смысле, что для каждого человека все должно быть индивидуальным. Это-то как раз я считаю неправильным. Должно быть что-то еще, чего мы не замечаем или совсем не учитываем.

– Да, да, я согласен! И искусство, я думаю, говорит само за себя и открывается нам в непосредственном личном впечатлении, которое мы испытываем, сталкиваясь с настоящим шедевром. Почему, например, та же «Война и мир» – великое произведение искусства? Потому что почти в любой отдельно взятой главе или сцене ты видишь, что Толстой каким-то непостижимым образом схватывает самую суть каких-то типичных явлений, событий или разговоров, происходящих в жизни почти любого человека. Это сразу становится ясно, так как ты совершенно определенно чувствуешь, что именно так оно и есть, что ты всегда это и сам замечал, сам так думал, встречал где-то еще и так далее. То есть, что нельзя это сказать или описать по-другому, что нельзя здесь что-то изменить по своему желанию или додумать и… То есть, как и сказал Чарли, там не должно быть никакого произвола, потому что сказанное неопровержимо следует из логики устройства жизни и мира – и ты узнаешь это по какому-то радостно-удивленному и даже восторженному внутреннему чувству, как будто кто-то повторил твою собственную мысль и твои собственные представления о том, что описано автором. И это не чисто механистическое узнавание, как будто бы далекое от нормального человеческого восприятия – то, про что говорил Дэвис – и паттерны здесь совершенно не причем, и звучит это слово неуместно, потому что мы воспринимаем не только то, что можем подогнать под какие-то хорошо знакомые и понятные нам шаблоны – но и какие-то, на первый взгляд, совершенно новые для нас вещи, оказывающиеся приятным сюрпризом… То есть, я хочу сказать, что «узнавание», в данном случае, не обязательно указывает на что-то знакомое – но может извлекать изнутри тебя и нечто, бывшее раньше непонятным и поэтому для тебя несуществовавшим – теперь же ставшее мгновенно привычным и как будто бы всегда бывшим, так что и возникает обычно ощущение, словно мысль эту буквально сорвали у тебя с языка и ты и сам так всегда думал. На самом же деле, без воздействия произведения мысль эта так и осталась бы лежать где-нибудь на дне и, возможно, сама бы никогда не всплыла. В любом случае, я верю, что все эти мысли, все объективное, содержатся в каждом из нас изначально – только мы не можем воспользоваться ими и даже осознать их в силу ограниченности своего восприятия. Это как наш мозг задействован, если верить ученым, лишь на совсем крошечный процент – а мог бы работать и на все сто теоретически. И часть этой ограниченности восприятия, видимо, принципиально невозможно преодолеть, а часть можно – как раз с помощью искусства, философии, религии и прочего. В общем, главное, я хочу сказать, что искусство часто удивляет нас чем-то совершенно новым, становится своего рода проводником внутрь себя самого, поражая точностью идеи или мысли, выраженной совершенно ясно и однозначно – и явно отвечающей Истине и Красоте нашего мира…

Все это я выпалил неизвестно как, задыхаясь, краснея – и одновременно удивляясь, что все окружающие слушали меня внимательно, а в особенности – Дэвис Митчелл, и даже Элизабет как будто бы приблизилась и смотрела на меня проницательнее обычного. Ходивший все это время туда-сюда Генри как раз возвратился окончательно – и широко улыбнулся, глядя на меня, хлопнув по плечу и усевшись рядом, наливая мне чай – и поддерживая неловкую выходку мою одним только своим видом, казавшимся даже еще более довольным, чем во все предыдущие моменты.

– Хмм. Вот это мне нравится, – произнес после паузы Дэвис. – Только все равно не совсем понятно, как в такие моменты можно отличить чувство узнавания чего-то «объективного» и заложенного в нас от чувства обыкновенного наслаждения какой-то радостной и трогательной вещью, которая затронет нас чисто индивидуально. Получается, тут надо быть каким-то особенно чувствующим и внимательным психологом или критиком, чтобы постоянно ловить себя на том, что есть какой-то произвол, есть какая-то случайность, которую мы приняли за что-то важное и универсальное – хотя оно таким и не является. В общем, это опять как-то сложно.

– А с чего вы решили, что это должно быть просто? – спросил Беннер. – Мы и говорим-то о вещах непростых, так что намеренно упрощать их и подстраивать под свои нужды можно – но так мы лишимся глубины.

– Генри, скажи уже что-нибудь, – вмешалась Ира и опять сдержала зевок. – Рассуди нас как-нибудь, ты это умеешь.

– Если бы все было так просто! – Он засмеялся и добавил себе кипятку. – Вопрос-то, и правда, сложный – тут я с Чарли согласен на все сто. И все же Дэвис по-своему тоже прав, так как более интуитивно-понятный и человеческий подход явно необходим и неизбежен. Я частично слышал ваш разговор – и мне особенно понравилось то, что сказал Астахов. То есть, вся проблема в том, как отличить субъективное от объективного, не приняв одно за другое – и есть ли это «объективное» вообще. Лично я уверен, что есть. И давайте тогда вернемся к кино – раз уж всех вас так тянет о нем говорить. Когда шла речь о «добром и вечном», я вдруг живо вспомнил и представил себе «Дом, который построил Джек». Это последний фильм Ларса фон Триера, с которого многие, я знаю, уходили – но многие смотрели и спокойно и даже находили, за что похвалить. Ты, помнится, его тоже оценил. 

Генри обратился с этим к парню с дурацкой фамилией, который уже сел обратно и коротко кивнул.

– Хорошо, предположим, что так. Но, сколько ты ни рассуждай тут об особом смелом взгляде или умелой провокации, новом языке или новых вопросах, у меня просто в голове не укладывается, как можно воспринимать подобное зрелище легко и невинно, как будто бы все это происходит не всерьез. Понятно, что это только кино и чья-то индивидуальная фантазия. Но если мы перестаем реагировать на такие вещи в искусстве (или в том, что себя за него выдает), мы начинаем относиться к ним спокойнее и равнодушнее и в жизни, начиная и ее воспринимать как нечто виртуальное и не вполне серьезное – как место, где есть свобода и доступ разным взглядам и мнениям. Ты, конечно, скажешь, что воспринимаешь это только как метафору и что в реальности не принимаешь таких вещей, как маньяк-виртуоз, называющий свое ремесло искусством. Но даже смотреть на такое злобное и откровенное издевательство, мягко говоря, тошно. Именно потому, что это не просто случайная фантазия – а часть нашего мира, которая, увы, существует и живо напоминает о себе образами из «Джека». Причем именно в тех самых деталях и психологических тонкостях, с которыми мы имеем дело и в случае реальных маньяков. И с чисто человеческой точки зрения я могу совершенно точно сказать тебе, что таким искусство быть не должно и быть не может. Даже для жизни, в которой мы, казалось бы, ко всему привыкли, это кажется слишком нереальным и почти невыносимым. А тут из этого еще и намеренно зрелище делают. Какая прелесть, ты подумай! Вот скажи мне, положа руку на сердце: ты бы показал этот фильм, например, Майклу?

Comments for this post were locked by the author