mr_henry_m

Categories:

Разговор об искусстве, ночью, в беседке. Часть 4

Третья часть

Генри указал на мальчугана, который вернулся еще в самом начале его речи – и теперь внимательно и заинтересованно смотрел на говорящего, переводя взгляд с него на синефила – и обратно. Бойфренд Эмилии кисло ухмыльнулся.

– Ты ухмыляешься, потому что парень, на твой взгляд, еще «не дорос». Но по опыту я отлично знаю, что таким толковым и любознательным подросткам, как Майкл, понятно в этом возрасте уже очень многое – и даже слишком. Но, если тебе не нравится его кандидатура, взгляни на Бет. – Генри снова указал киноману прямо перед собой. – Взгляни на это милое, доброе и невинное личико, принадлежащее девушке двадцати пяти лет, которая жизнь уже явно знает. Как бы, по-твоему, она среагировала на «Джека»? Ты бы стал всерьез винить ее в том, что она не сечет «фишку» и не понимает холодно-умозрительных конструкций и авторских приемов, за счет которых мерзкую фантазию Триера якобы можно назвать искусством? Но, если ты и ее считаешь недостойной, могу предложить кандидатуру Элизабет. Тут любой скажет тебе, что она – самая мудрая и здравомыслящая из нас. Посмотри-ка внимательно в ее глаза. Какой ответ ты там прочтешь?

Лукавый взгляд языческой богини пронзал насквозь. Бойфренд опустил глаза и смутился.

– Нет, не посоветовал бы, – неохотно сказал он, наконец. – Но ты просто ловко все обставил. 

– Тем, что попросил прямо посмотреть в глаза реальным людям, которым ты должен посоветовать это кино?

– Да, может быть. 

– Я хотел только напомнить этим, что можно легко уйти в красивые и абстрактные рассуждения об эстетике – но к чувствам живых, настоящих людей они не очень-то и применимы. И не потому, что они – не киноманы, и в этом не разбираются. Твое смущение и та неохота, с которой ты выдавил из себя нужный мне ответ, говорят о том, что ты и сам чувствуешь, что чего-то не учел, забыл или упростил, причем – вещь не менее серьезную и далеко не субъективную. Понятно, что все мы основательно погружены в мир сказок и иллюзий, которые нам с детства навязывает кино, прививая определенные штампы, стереотипы и определенное восприятие мира. И есть те, кто эти правила изменяет или придумывает собственные – и даже сам нарушает их. Это как раз – ребята, вроде Триера. В любом случае, все это превращается в игру, в складывание кубиков мировоззрений и идей, которые авторы вертят, как хотят, переставляют и причудливо смешивают, создавая из них здания произведений. Но здания эти (часто очень хрупкие и условные) – как замок из песка рядом с настоящим. И сами-то мы живем во вторых, выстраивая первые только для наглядности и подражания. Не надо забывать, что ты живешь в мире живых, мой друг. И они – куда важнее и интереснее, чем все эти мертворожденные куклы и модели, которые стоят у тебя во главе угла. И если уж вообще создавать их, то настолько сложными, прекрасными и правдивыми, что они будут выглядеть не просто человеческими – но даже сверхчеловеческими, показывающими, какими человек или мир вокруг него могут и должны бы быть. Но скажу честно – я не знаю, каким именно может быть искусство и что в нем явно допустимо. Зато знаю, чего в нем быть не может – и ясно вижу это на примере таких вот фильмов. В других случаях это может оказаться более расплывчатым и менее очевидным – но червоточина, искажение или излишек все равно всегда ощущаются, даже если мы не хотим отдавать себе в этом отчета или пытаемся выдать это за какую-то концепцию или «правдивость». Но правда в том, что излишняя правдивость и откровенность в некоторых вещах просто неуместны – пусть это и звучит старомодно и занудно или как у школьного отличника. Когда я вижу на экране кучу ненужной кровищи, жестокости или обнаженки, я просто сразу понимаю, что этого быть не должно. Чувствую всей душой. И лучше поменьше опираться здесь на условности и допущения в искусстве, которые так легко оправдывают все. К этому привыкаешь, и оно незаметно действует. В любом случае, я верю, что, если сесть и все подробно и честно обсудить, не только ссылаясь на личное – но и подробно разъясняя его, пытаясь понять, откуда и из чего оно выросло – можно добиться куда больших результатов, чем это кажется на первый взгляд. 

– Получается, что никто этого просто не хочет и не может вести таким образом разговор? – спросил Дэвис.

– Именно так, старик. Или просто не верят, не понимают, что такое вообще возможно. Начинают обижаться, говорить, что это мое мнение и мое личное дело, кричать, что все идиоты, или умно рассуждать и приходить к тем же самым выводам – а в итоге не сдвигаются ни на шаг и страдают от невысказанных чувств и тотальной непонятости.

– Похоже на то, – улыбнулась Вознесенская.

– Если подробно обсуждать каждый фильм, песню или книгу – и почему они нравятся или не нравятся – мы тут всю жизнь проторчим, – иронично заметила Эмилия, прервавшая наконец молчание.

– Согласен, Эм. Но можно попробовать определить какие-то более общие вещи, из-за которых у нас и возникает такая разница в восприятии. 

– И как же это сделать? 

– Очень просто: прислушаться к здравому смыслу. Вот, например: я знаю, что ты, как и многие, проигнорировала в свое время фильм «Лунный свет», который отобрал еще тогда Оскар у «Ла-Ла Ленда», хотя все были уверены, что победит именно второй. Причем проигнорировала намеренно. Из-за заезженной и вновь набиравшей популярность темы о трудной жизни чернокожих – тем более что главный герой оказался вдобавок и геем. 

– Ну да, было такое. Я просто не поняла, зачем мне это нужно смотреть.

– Само собой. Но, видишь ли, в чем проблема: если бы ты все-таки посмотрела этот фильм, то, возможно, заметила бы, что там по сути нет никакого надрыва или сентиментальности по части трудной жизни чернокожих, а из «гейских» сцен – один только небольшой эпизод на пляже, где ничего даже толком и не видно. Там вообще все показано очень осторожно и тактично – не говоря уже о том, что красиво. Я имею в виду сам мир, который режиссер создает на экране. То есть, это действительно неплохое кино, подвергшееся удобным, но несправедливым предубеждениям и критике, которых оно не заслуживает.

– Ну, я не видела, так что, может, ты и прав. 

– Проблема в том, родная, что, даже и посмотрев, можно воспринять увиденное совсем не таким, какое оно есть. Причем ты и сама можешь этого не замечать – и все же навесишь на фильм такой ярлык, который покажется тебе наиболее уместным. Я постоянно замечаю, что, когда люди рассказывают мне свои впечатления о фильмах, которые я тоже видел, то говорят о чем-то таком, чего в них либо нет – либо оно просто сильно преувеличено и искажено по смыслу. Понятно, что любое кино можно трактовать тысячью и миллионом способов. Но, согласись, что есть в нем и какая-то основа, которая никуда не денется. Есть определенный сценарий, определенные актеры, определенный стиль, который режиссер создает, работая с теми же актерами и камерой, звуком и костюмами и прочими необходимыми вещами. Бывают, конечно, очень причудливые фильмы и очень расплывчатые сценарии – но чаще всего примерно понятно, в чем там суть да дело и что именно хотел сказать нам автор. Опять же, глубина и уклон трактовок могут очень отличаться у разных людей. Но, так или иначе, они должны быть все же в тему, по сути – так что, если кому-то захочется увидеть в тупом современном боевике или комедии последствия Второй мировой войны или революции 68-го года, это явно будет сильно мимо, и такое мнение нельзя будет учитывать всерьез. Тут может быть, конечно, и что-то более адекватное – вроде гимна феминизму или национализму, политического портрета эпохи или пропаганды половой и нравственной свободы. Но мышление трендами и лозунгами, которые везде и всегда при желании узнаются, на самом деле, мало что говорит о самом кино, потому что его художественные достоинства могут быть совсем незначительными, а потенциально заложенная автором идея – просто чуждой и даже несоразмерной тем мнениям, которыми оно обрастает. Ведь, по большому счету, люди способны увидеть в произведениях все что угодно. Кому-то чудится политическая ситуация, кому-то – сиюминутные проблемы из жизни, узнаются какие-то идеи, слова или мысли, которые тут же раздуваются до неимоверных пределов, переставая уже иметь отношение к самому произведению. Ведь, согласись, очень часто в фильме ухватываешься за что-то одно или, скажем, за пару вещей – и только поэтому им интересуешься и его смотришь. И точно так же ты можешь называть его плохим – но дело-то будет только в том, что тебе не нравится главный герой, или актер, его играющий, или сама тема, или какие-то отдельные высказывания, или жанр, или режиссер, или еще что-то. Ты, например, можешь из принципа не смотреть фильм, потому что он слишком популярный, расхваленный, жестокий или сентиментальный, или потому, что он фестивальный, или потому, что получил незаслуженно Оскар, потому что он артхаусный или нравится человеку, который тебе не нравится – и прочее в том же духе. Я не говорю, что так делать нельзя или что это плохо – но, по факту, получается так, что на само кино в целом и на то, каким оно создано, часто не обращают внимания, интересуясь или, наоборот, цепляясь к каким-то вторичным, незначительным или даже совсем посторонним вещам. То есть, оценка того, что ты видишь, оказывается явно неадекватной и дает крен в какую-то сторону. Может, это и не твоя вина, так как происходит все неосознанно – но, согласись, странно ругать фильм за то, что у тебя есть против него предубеждение, связанное с какими-то совершенно личными вещами. Ведь его собственные достоинства и мастерство, с которым он снят, не станут от этого меньше. Точно так же можно находить в нем и любые достоинства – но только потому, что тебе самой поневоле захочется увидеть или преувеличить их в силу индивидуальных причин. 

– Согласна. Но ведь все, о чем ты говоришь, никуда не денется. Я все равно буду так воспринимать те фильмы, которые мне по каким-то причинам не подходят или не нравятся. 

– Само собой, Эм. Я к тому, что, хотим мы того или нет, а у произведения всегда есть определенная глубина и начинка, которые от нас не зависят. То есть – как раз та самая «объективная» составляющая, о которой и шел спор. По разным причинам – в силу невнимательности, отсутствия привычки, тех же предубеждений и личных заморочек или даже нежелания делать этого – разглядеть ее не получается, из-за чего мы, выходит, изначально начинаем отталкиваться от искаженной основы и приходим, конечно же, к разным выводам. Так что параллель с теоремами в математике кажется мне тут очень верной. Но тут пока вообще не идет речи о том, искусство это или нет. Это уже другой вопрос. По крайней мере, я согласен с Дэвисом в том, что касается разделения чисто профессиональных навыков и творения того, что мы называем «искусством» в высоком смысле слова. Иначе бы оно просто ничем не отличалась от «ремесла», «мастерства» и «умения что-то делать». Я не знаю, какое ему дать определение – но, пока я ходил тут с чайниками туда-сюда, я услышал, как Астахов говорил что-то о «проводниках», которыми могут служить произведения искусства, извлекая истины изнутри нас самих. И по этому поводу мне вдруг пришла в голову одна мысль. У Марселя Пруста, которого мы с Чарльзом очень любим, есть блестящее рассуждение о том, что определенные вещи, которые нас окружают, становятся как бы индивидуальными хранителями времени для нас, то есть, сохраняют в себе наше прошлое, которое мы восстанавливаем в памяти, например, просматривая старые фотографии или отправляясь в места нашего детства. Но Пруст говорит, что есть способ куда более эффективный и мощный – хотя и совершенно неконтролируемый. И вот в своей книге он описывает момент, когда пьет на кухне чай с пирожным (будучи уже достаточно взрослым) – и вдруг, откусив кусочек, чувствует, как этот вкус совершенно четко восстанавливает и вырисовывает перед ним картину из детства, когда он ел это пирожное в доме у своей тети. И вокруг этого в памяти тут же выстраиваются и остальные детали его жизни в то время и в тех местах – и происходит это все молниеносно, как озарение, быстро улетучиваясь. Почему это вызывает у него восторг, понятно. Все эти картины – часть его жизни, его и ни чьей больше, и причиной радости тут является сам факт воссоединения со своим прошлым, казавшимся давно забытым и, считай, что умершим. И думаю, что по части фильмов каждый из нас так же найдет, что вспомнить из юности или детства – то, что оставило неизгладимый отпечаток и всегда будет дорого как память. Так вот по аналогии с этим отрывком я как раз вспомнил кое-что из детства – фильм, который множество раз пересматривал, так как он имел для меня особое значение. Это первая часть «Хроник Нарнии», продолжения которой я тоже смотрел – и тоже получал от них огромное удовольствие. Но с первой – случай все же особенный. Помню, я обычно ложился на диван, вставив диск, и потом пил чай, ел что-то, укутывался в одеяло – в общем, создавал себе дополнительную уютную атмосферу, которая и без того казалась мне волшебной и завораживающей. В первую очередь, дело было, конечно, в сюжете, где двое братьев и сестер попадают через платяной шкаф в неведомую страну и становятся там королями и героями. Меня восхищала сама идея времени, которое останавливалось в нашем мире, пока в Нарнии могли пройти десятки и сотни лет – так что, пожив там, можно было вернуться в ту же самую точку оставленной «реальной» жизни. В общем, я бесконечно мечтал о том, чтобы оказаться там и жить долго-долго, не только переживая какие-то приключения – но и просто наслаждаясь самим миром. И, несмотря на явную непримечательность самого фильма, мир этот казался мне огромным. По сути – бесконечным, так как ограниченный сюжет обрастал в моем воображении тысячами других. В общем, мир плоский становился для меня невероятно объемным, живым и реальным, но главное – возможным. И, словно вселенная в миниатюре, он отражал для меня все богатство и красоту жизни, которые в мире вокруг себя я бы ни за что не сумел обнаружить. А кино о Нарнии вдруг разом пробуждало во мне мощнейший поток фантазии и любви, который я направлял на сотворение новой вселенной. Сосредотачивался же он для меня в песни после титров – не точной, но все же аналогии прустовского пирожного. Неточной, потому что были и другие вехи, цепляясь за которые, я мог начинать (в каком-то смысле – даже заставлять себя) испытывать то, что испытывал. 

– А, песня Аланис Мориссетт, помню, – сказала Ира.

– Точно – хотя тогда я еще не знал этого. Так вот, слушая эту песню – даже в десятый или двадцатый раз – я снова и снова замирал в немом и восторженном блаженстве, как будто переживал сильнейшую влюбленность. В голосе Аланис, в ее интонациях, в музыкальных всплесках и повторяющихся переходах как бы разом содержалась вся истина об открывшемся мне вечном и прекрасном мире. Словно развертывался портал, образовывалась щель в мироздании, куда с бешенной скоростью начинало засасывать все существовавшее вокруг тебя. И свет, лившийся оттуда, был настолько ослепителен, что можно было задохнуться от счастья и радости ожидания, которые удивительная вселенная, уже угадывавшаяся по благоуханию райского сада и звукам ангельских труб, обещала в таком количестве и такой силы, что невозможно и страшно было поверить в это. Поэтому в то время «Хроники» были для меня спасительным уголком бегства – от реальности и всех тех, кто не понимал и не мог понять моей очарованности, которая мне-то казалась очевидной. Так как я вложил всю душу, всю любовь, все свое воображение в создание той вселенной, которая была совершенно уникальной, а потому – невидимой остальным. Рассудок мой был настолько затуманен, что сам я, в свою очередь, совершенно не понимал, как это окружающие меня люди не способны разглядеть и оценить значительности и красоты этого кино. Но требование это было диким и безумным, потому что за пределами моей личности – чисто «объективно» – кино Эндрю Адамсона могло значить только то, что соответствовало его художественным достоинствам. Конечно, другие люди тоже могли по-своему преобразовывать и достраивать эту вселенную, обнаруживая и создавая в ней то, что так же не было бы видно окружающим. Но, при желании, сойтись все эти люди могли бы только на том, что было в этом фильме общего и значимого, опять же, объективно. Позднее я находил еще немало таких же вещей (в области музыки, кино или литературы), которые в личном плане, по тому, насколько я вкладывал в них себя, значили для меня невероятно много. Если подумать, можно сказать даже, что мою личность формировали, в основном, довольно средние песни и фильмы – которые я никак не могу назвать великими и даже просто значительными лишь по одной этой причине. Ведь они становились для меня уникальным прорывом – чем-то вроде персонального проводника в мир абсолютных истин, извлечь которые чисто интеллектуально я бы точно не смог. Здесь же мне открывался короткий и прямой путь к ним, подходящий лишь мне одному. Другие принципиально не могли увидеть его – зато видели какие-то свои, открывавшие им, возможно, те же самые вещи в совершенно других фильмах или книгах. Не знаю, в чем тут дело – в близости ли идеалов, симпатичности персонажей, узнавании каких-то мыслей, ситуаций или идей – но, в любом случае, это твой собственный счастливый билет, поделиться которым невозможно. И искусство, о котором мы столько говорили, совершенно здесь не причем. Вернее, чисто случайно, оно может совпасть с «проводником» – но по такому совпадению судить ни о чем нельзя. Это просто другой, отдельный путь для каждого, имеющий ценность глубоко личную. А вот искусство, в моем понимании – это нечто вроде концентрированной дозы некой истины, благодаря заслугам художника узнаваемой и признаваемой большинством. То есть, в этом случае мы стоим уже перед фактом – а вот в случае «проводника» имеем дело с воздействием редким и непредсказуемым. И тут уже не идет речи о таланте, выразительных средствах или гениальных идеях, с помощью которых мы внезапно прозрели. Это уже не заслуга автора, так как эффект мощнейшего прорыва для кого-то конкретного он никак не мог предусмотреть. И все проблемы при обсуждении каких-то впечатлений от фильмов или книг возникают только потому, что мало кто умеет отличать одно от другого – так как это, действительно, очень сложно. Сложно выкорчевать с корнем глубоко субъективное переживание, которое так и хочется выдать за значимое для всех. Эмоции тут почти всегда берут вверх – так что могу только еще раз добавить, что без честного, долгого и дотошного обсуждения мы и близко не подойдем к решению вопроса. В итоге по-своему прав останется каждый – вот только говорить он будет всегда о чем-то бесконечно своем.

Все некоторое время молчали, словно подавленные красноречивостью и замысловатостью рассуждений нашего лидера.

– Получается, все, что не искусство, это «проводники»? Даже сентиментальные и глупые фильмы, если для кого-то они что-то значат? 

– Это было бы слишком хорошо, Дэвис. И боюсь, что это очередная проблема, которая только еще больше усложняет ситуацию. Я думаю, ты согласишься, что особенно умные люди запросто могут преувеличивать значение какого-то жалкого фильма, так как начнут поднимать его до собственного уровня. То есть, домысливать и подстраивать его под нынешний склад своего ума, свои идеи и взгляд на мир вообще, который, в данный момент, достиг какой-то определенной глубины и развития. Но это будет чисто рассудочный процесс, который не имеет ничего общего с откровением или озарением, вызываемых «проводником». Потому что в этом случае мы пропускаем произведение через себя на совсем ином уровне. И если и подгоняем что-то, то с совсем другой целью. Но точно так же не будет это домысливание и искусством, потому что оно все-таки субъективно. А, кроме того, есть ведь и масса других способов вызывать мощный эффект, который легко спутать с эффектом «проводимости». Это как раз по поводу того, что ты сказал про глупость и сентиментальность фильмов. Когда нас просто правильно дергают за ниточки, речь уже идет о чисто «технической» растроганности, основанной на хорошо поданной и приукрашенной фальши. И это уже третья, отдельная категория. Так что есть искусство, есть «проводники» – и есть многочисленные подделки под них.

– По-моему, Майкл уже спит.

Бет тихо сообщила об этом Генри – хотя уже и сам он, непонятно почему, начинал постепенно снижать голос, переходя как бы на более доверительный тон, к которому приходилось прислушиваться, а заодно – ловить и окружающую тишину. 

– Ты права. Вид у него очень умиротворенный. 

Улыбнувшись, они тихо разбудили его – после чего повели укладывать. К ним присоединились и Ирина, зевавшая теперь в открытую, и Эмилия с бойфрендом, согласившиеся в один голос, что разговор затянулся – и пора бы уже завалиться в постельку. Когда Генри вернулся, мы сидели на месте – и не было ощущения, что кто-то из нас хочет спать, просто уйти или сменить тему.

– Вот так всегда, – спокойным и почти иронично-добродушным тоном произнес Чарльз, устроившись поудобнее в углу, – ты говоришь самое важное и интересное – а люди просто уходят, не считая нужным воспринимать это всерьез. 

– Да я не в обиде. Я еще сто раз смогу повторить это, когда голова у всех будет посвежее. 

– Мне кажется, что в такое время разговоры, наоборот, идут куда лучше, – заметил Дэвис. – Возникает какое-то ощущение нереальности, и это помогает вырваться из привычного круга вещей и говорить то, что в обычной ситуации не скажешь.

– Полностью согласен, мой друг. Хотя лично мне совершенно все равно, когда говорить. У каждого времени дня есть свое особое настроение и атмосферные прелести. Но пофилософствовать, конечно, приятнее всего вечерком. Причем даже и без всякой выпивки.

– Послушай, – Чарли вдруг повернулся к нему и посмотрел прямо в глаза. – То, что ты сейчас рассказал о «проводниках» – это очень точно и, безусловно, интересно, так как я и сам об этом много думал, но не высказывал до сих пор вслух. Но, надеюсь, ты понимаешь, что твоя попытка защитить и оправдать всех, кто не разбирается в искусстве, может срабатывать лишь в некоторых случаях? Все эти моменты озарения, то, как ты описываешь их и какое значение придаешь им – неужели ты думаешь, что они свойственны каждому человеку в равной степени? И что, даже если он не осознаёт их и не может проанализировать, они все равно являются для него таким же мощным инструментом познания мира, как и для тебя? Ведь очевидно же, что такое отношение и понимание вещей – явление крайне редкое и зависит от персональных качеств человека. Который должен быть, мягко говоря, очень умен, чтобы суметь не только осознать – но и сформулировать такое. И твоя оговорка в конце по поводу дерганья за ниточки и удобного домысливания – это и есть реальность, реальное отношение большинства к тому, что они называют искусством – но что является, на самом деле, лишь их собственной прихотью, их желанием видеть в посредственном гениальное, потому что оно заставило смеяться или растрогало их. И при реальной попытке обсудить все подробно и честно, как ты говоришь, ничего принципиально не изменится, и люди будут все так же настаивать на своем – не умея понять ни себя, ни той разницы, которую ты обозначил, разделив все произведения на три таких сложно уловимых категории.

– Может быть, Чарли, может быть. И все-таки я думаю, что ты и сам людей до конца не понимаешь и не ценишь по достоинству все личное в противовес объективному. Вернее, из этого личного объективное как раз и может произрасти, если очень постараться и помочь ему в этом. Да, пожалуй, это довольно утопично и на практике срабатывает редко, но, в любом случае, эти индивидуальные прорывы случаются у многих – в это я верю. И если это нечто такое, что было у меня с «Хрониками Нарнии» и другими того же рода вещами, то я бы поставил «проводники» даже выше – как нечто куда более прорывное и основополагающее, чем самое высокое искусство. Потому что эффект узнавания в искусстве, о котором говорил Астахов, заставляет проникнуться, удивиться, растрогаться и обрадоваться – но вряд ли настолько переворачивает все внутри тебя и освещает таким ярким светом, как это делает «проводник», обеспечивающий тебе более непосредственную и глубокую связь с миром – можно сказать, напрямую соединяющий тебя с небесной канцелярией, дарующей блаженство. Понимаешь, в таком озарении нет ничего интеллектуального и искусственного, имеющего законченную, а потому – ограниченную форму, что в любом произведении неизбежно. Концентрация истины и красоты в искусстве, конечно, поражает и подавляет. Но именно поэтому там почти не остается зазора, в который нам хочется проникнуть, заполнив недостающие пустоты собственным воображением, настроением и смыслом, который в произведениях посредственных обычно слишком узок и примитивен – так что нам и приходится усиленно поработать, чтобы расширить его и наполнить подробностями. Понятно, что очень быстро начнется помешательство, фанатизм, вторичная переработка одного и того же – так что, например, пересматривая один и тот же фильм, мы уже не будем извлекать из него ничего нового, пытаясь лишь повторить первоначальный эффект. Пруст, помнится, называл тех, кто так делает, «холостяками искусства».

– «Хронические девственницы и лентяи, которых могли бы излечить плодородие и труд», – процитировал Беннер, отчеканив каждое слово. 

– Да, точно. Потому что это бесконечная и пустая растроганность, которая ничего не приносит, если не пытаться извлечь из этого что-то объективное, сознавать и работать. Помню, помню. Все это, конечно, так. Хотя «в реальности», как ты говоришь, все обстоит так, что люди только и могут случайно, эпизодично и с нескончаемыми повторами переживать подобные вещи, ничего с ними не делая. Но оно и понятно, так как это – колоссальный труд, который под силу только таким людям, как наш друг Марсель. А много ли ты знаешь еще таких? Я вот, например, ни одного. Пруст огромный молодец, что совершил такой прорыв – но планку он установил слишком высокую, чтобы до нее могли дотянуться хотя бы и некоторые из его последователей. Так или иначе, пусть холить и лелеять «проводники» бессмысленно, нельзя недооценивать их значение. Мне кажется, их главная значимость и прелесть – в непосредственности, чистоте восприятия и узнавания чего-либо, какими мы обладаем только в детстве. Ты не раз говорил мне, что, когда мы взрослеем, то просто естественно переходим на другую стадию развития, оставляя позади ту, на которой больше не можем находиться. То есть, человек не может вечно оставаться ребенком, как бы ему того ни хотелось. Это будет глупой игрой и «инфантильным безответственным притворством», верно? Ты еще говорил при этом, что мы все равно должны ценить детство и считать, что оно было важнейшим и основополагающим периодом в нашей жизни. Но ведь все это – только слова, Беннер, необходимость признания чисто умственная. На деле же, мы теряем, по-моему, так много, что это взрослому должно быть стыдно перед ребенком – тем ребенком, которым он некогда был, но утратил навеки. Да, широта кругозора и глубина познания у нас возрастают, так что мы становимся как бы все более совершенным и сложным инструментом. Вот только у каждого инструмента есть своя шкала, необходимое упрощение и условность, которые приходится допускать, чтобы вообще можно было измерить что-то. И, исходя из этого, мы лихо сочиняем теории, строим изящные гипотезы, подгоняем все под некую систему ценностей, которая кажется нам всеохватной – так что мы даже испытываем невероятное самодовольство. А должны ли? Не кажется ли тебе, что первоначальная ясность и расширение быстро улетучиваются, уступая место бесчисленным наслоениям, замысловатым конструкциям и трактовкам? Которые так же похожи на правду, как математическая модель некоего процесса на сам этот процесс. Я не спорю, что хорошо бы понимать и ясно сознавать, что такое подлинное искусство, а что – всего лишь подделка, иллюзия, тонкая или не очень. Но мир, Чарльз, устроен таким образом, что главная задача наша – это поддержка, взаимное участие и сочувствие к тем, кто находится с нами рядом. Вне зависимости от того, умны они или нет – и видят ли разницу между правдой и хитроумной фальшью. Я, наверное, уже до смерти надоел тебе своим человеколюбием – но это единственное, что мне кажется существенным. И поэтому я так ценю и буду с радостью вспоминать этот вечер, так как мы сидели здесь все вместе и разговаривали – и было так уютно, свежо и удивительно, потому что все вы – удивительные люди. И слышите, как лес шумит? 

Лес, действительно, затрепетал, зашелестел, заработал своим небесным веником – и непрерывный метущий шум его не позволял никому говорить и нарушать это действо, завораживавшее всегда, когда к нему прислушивались и замечали его – понимая, насколько безразлично, грозно-спокойно и вечно оно в сравнении со словами и действиями, так беспечно и беспорядочно разбрасываемыми людьми. Лучше всего, кажется, понимала это Элизабет, которая по-прежнему молчала и сидела неподвижно. Мы же встали – и, попрощавшись, разошлись, оставив наедине королеву и Генри, который решил задержаться – и, возможно, сказать ей что-то такое еще. Мысль эта волновала и будоражила своей тайной мой ум – и все же я был необыкновенно доволен, спокоен и счастлив, усвоив, казалось, нечто такое, чего до сих пор не знал или не понимал до конца – и что грело теперь душу иллюзией всеведения и простоты, ясности, разлитой в мире – и объясненной Генри. Ясности, что не продержится даже и до утра – но той, что позволяла думать и вновь надеяться. Что мир этот познаваем в своем волшебстве, что разговор этот неслучаен и что засну я, убаюканный, не просто так – но приобщенный к вечности, к тому источнику, из которого все мы черпаем – и который однажды позволит нам стать совершенными. Впрочем, красивым словам этим, опьяненному потоку фантазии, доверять особенно не стоит. Сами и как по маслу изливаются они в полусонное сознание, готовое по-дружески обнять – и принять всех до единого без разбору. Но своя правда в них есть – и на этом мы с вами остановимся.

Error

default userpic
When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.