Владимир Соколов (mr_henry_m) wrote,
Владимир Соколов
mr_henry_m

Category:

О том, что такое «хорошее» кино – и чем оно отличается от «плохого»

Не подумайте, что автор этого поста настолько самонадеян, что берётся предоставить вам некую универсальную формулу, по которой фильмы «хорошие» можно было бы отличать от «плохих». Уверен, что такой не существует. Интерес же мой, в данном случае, сводится к попытке порассуждать о двух важных аспектах в отношении кино, на основе которых мы и можем делать выводы о его качестве. Поэтому первый пост будет посвящён чисто ремесленному или профессиональному аспекту – то есть, разговору о том, что можно считать хорошо «сделанным» или «снятым» фильмом и по каким признакам можно отличить его. Во втором посте мы поговорим о том же самом – но уже с точки зрения искусства, попытавшись выявить или хотя бы обозначить в целом, что может в кино считаться таковым – а что претендует лишь на развлечение и грубое подобие его. Как вы понимаете, оба этих момента крайне непросты и неочевидны, так что нащупывать ответы мы можем лишь интуитивно и полагаясь на собственную честность. Именно поэтому мне особенно важен отклик. Но не в духе «всё субъективно и каждый понимает по-своему». Согласитесь, что при таком подходе мы никогда не сдвинемся с места. Поэтому я предложу сейчас некоторые объяснения и рассуждения (самые общие), ведущие, на мой взгляд, в нужном направлении – а вы, друзья, думайте, анализируйте и делитесь. За такой объём и страсть к разглагольствованиям могу только попросить прощения.




Начать же мне хотелось бы с вопроса. Зачем мы вообще смотрим кино? Самый простой из возможных ответов – чтобы хорошо провести время вечерком или когда нет сил ни на что другое, потому что мы устали или хотим получить заряд бодрости от увлекательно рассказанной истории, попереживать, посмеяться или поплакать, наблюдая за чужими приключениями, отношениями или делами, в которых нам и самим, вероятно, хотелось бы принять участие. Или, как говорил наш знаменитый режиссёр Андрей Арсеньевич Тарковский, мы приходим в кино за «временем», то есть, хотим стать свидетелями того, чего никогда не увидели бы в собственной жизни. Пережить моменты существования чужих, но всегда узнаваемых в чём-то людей, населяющих мир сейчас или в другие эпохи – и в совершенно разных местах. Для нас это – единственный способ побывать там, так как чаще всего мы привязаны к одной стране, одному дому, одной работе, одним людям, иными словами – к одним определённым возможностям. А, даже если и нет, мы всё же не способны проявить определённые стороны своего характера в определённых ситуациях, так что они навсегда остаются для нас воображаемыми и чисто гипотетическими.

На экране же мы ухватываем кусочек времени из жизни человека с другим опытом, другими обстоятельствами, другими способностями, либо, наоборот – человека очень нам понятного и знакомого, так что можем наслаждаться уже не мечтами и экзотикой, а одним из вариантов или продолжений собственной жизни. Но думаю, что в большинстве случаев кино, как и сказка, становится для нас средством ухода от реальности. Причём – совершенно намеренного, так как мы устали от нашей жизни, нашей работы, нашего окружения – и того факта, что какие-то вещи нам принципиально недоступны. Потому что мы ограничены в возможностях – либо слишком нерешительны в силу особенностей характера или отсутствия воли. Говоря проще, мы хотим расслабиться, забыться, вырваться, забыть на какое-то время, кто мы и побыть кем-то другим. Либо – просто понаблюдать за ним, разделив его эмоции и впечатления.



Понятно, что в такой ситуации нас часто не интересует, насколько по-настоящему умно и оригинально то, что мы видим перед собой на экране. Чтобы увлечь нас, достаточно основного направления, настроения или идеи, которые воображение подхватит и разовьёт нужным образом. При таком подходе кино обречено оставаться для нас чистым развлечением – ведь именно этого мы от него и хотим. Рассуждать же в этом случае о качестве фильма не всегда хочется – да и не всегда получается. Так как за «качество» мы нередко принимаем вещи, с ним не связанные – либо связанные косвенно. Поэтому «хорошим» фильмом становится для нас любое кино, затронувшее нас за живое и вызвавшее глубокий эмоциональный отклик. Восторженные или растроганные мы не задумываемся всерьёз о том, каким образом режиссёр довёл нас до такого состояния и к каким именно средствам прибегал для этого. Важен, конечно, результат.

Точно так же нам могут продать красивый, полезный и как будто бы нужный нам товар, красноречиво убеждая, что он и нов, и дёшев, и что нигде такого не купишь. Хотя по опыту все мы знаем, что цена могла оказаться завышенной (и даже непомерно) – качество же товара оставляет желать лучшего. Правда, на уговоры жуликоватых продавцов мы покупаемся явно реже, так как умысел здесь очевиден и все уловки давно известны. Казалось бы, всё то же самое и в случае с кино. Красивая и громкая музыка, мощные и броские спецэффекты, симпатичные известные актёры, популярные и увлекательные сюжеты – всё это для зрителя не новость. Про расчётливость продюсеров и приёмчики режиссёров он, наверняка, слышал и явно готов к ним. Проблема, очевидно, в другом – в том, что это считается нормой. Так как, если кино – это аттракцион, чистое развлечение, то и все подобные ухищрения и трюки оправданы, даже приветствуются. Главное, чтобы понравилось зрителю.


Но ведь зритель – тоже не дурак. Не всё его устраивает и не всем его купишь. Главное же, что чуть ли не каждый из них претендует ещё и на критика. О кино теперь любят рассуждать не только в журналах, по радио или на телевидении – но и на собственных страничках, каналах или в блогах. У всех более-менее сообразительных и любящих поговорить всегда найдётся своё мнение, свои теории и доводы. Всё то уникальное и личное, что сформировалось во время просмотра, стремиться быть выплеснутым, услышанным – и желательно разделённым. И не важно, что девяносто восемь процентов из ста сообщат нам, по большому счёту, одно и то же. Главное – они выскажутся. О чём же именно говорят люди, когда они говорят о кино? В первую очередь – об увлекательности и динамичности сюжета, о том, насколько классно сыграли актёры – и насколько хороши и впечатляющи были спецэффекты. Разговор может зайти о конкретных персонажах, эпизодах, диалогах, о запоминающейся музыке, ламповости атмосферы – наконец, в более широком смысле и об актёрах.

Люди чуть более насмотренные и въедливые начнут сравнивать их роли с предыдущими, анализируя конкретный образ и удачность перевоплощения в целом, рассуждать об оригинальности сценария, качестве звука – и тех самых приёмчиках, что используют режиссёры, дёргая нас за определённые ниточки. Киноманы же и профессиональные критики начнут подводить целые теории и блестящие по элегантности и остроумию рассуждения, касающиеся символики, смыслов и всяческих параллелей, призванных доказать, например, что такой-то фильм – «авторский» и что режиссёр хотел сказать этим то-то и то-то, игрался такими-то понятиями и пользовался такими-то отсылками. Не обойдётся, конечно, и без упоминаний о виртуозной операторской работе, изумительном саундтреке композитора и великих или подающих надежды молодых актёрах, работавших с этим режиссёром не впервые – а также ещё тогда-то и с тем-то – и ряда других профессиональных фишек и жаргонных словечек, понятных лишь тем, кто погружён во всё это не менее глубоко и так же заинтересован.


Конечно, при оценке и восприятии фильма все эти вещи нужно учитывать, обсуждать и трактовать определённым образом. И всё же ни к одному из названных элементов само произведение не сводится. У каждого блюда есть свой рецепт и масса ингредиентов, которые туда добавляют, чтобы придать ему необходимый вкус. И, хотя людям, увлекающимся кулинарией, будет любопытно всё, что связано с процессом, большинству из тех, кто будет пробовать кушанье, он совершенно безразличен. Точно так же они могут оценивать, хорошо ли посолено блюдо и достаточно ли в нём помидоров – но, в конечном итоге, интерес пробующего сводится к тому, съедобно ли всё это вместе или не очень. В этом смысле с деликатесом управится и тот, кто привык к одним лишь бургерам.

Возможно, он и не поймёт, как это приготовлено – но своё суждение о вкусности вынести сумеет. Правда, даже при таком простейшем подходе возникает одна непредвиденная сложность. А состоит она в том, что проголодавшемуся бедолаге, хватающему без разбору куски с разных тарелок, нравится абсолютно всё. Ему важно утолить голод и проглотить для этого что-то достаточно съедобное и вкусное. Но о том, что такое «вкус», он, на самом деле, не знает. Он всё говорит про солёное и острое, обилие кетчупа или лука – но самой пищи за этим не видит. Возвращаясь к нашей теме, можно сказать, что зритель часто не понимает, что такое «кино» – хотя, казалось бы, смотрит его. Отсюда возникает логичный вопрос, на который я и попробую дальше ответить.


В литературе о мастерстве и качестве написанного можно судить по грамотности, сложности и красоте авторского слога. Напомню, что мы не говорим сейчас об искусстве – и что подразумевается под ним так же и в литературе. Нам важно, что она оперирует словами, расставляя их определённым образом и создавая этим гармонию фраз, предложений и произведения как такового. В кино же определяющим фактором и инструментом является изображение. Вернее, инструмента этих сразу два, и они – аналог бумаги и ручки для художника-режиссёра. Это камера, или работа оператора, и следующий за нею монтаж. К кино в чистом виде не имеет отношения ничего, кроме этих двух элементов. Они – и есть кино. Конечно, бывают фильмы, где монтаж не применяется вовсе, но это – лишь частный случай. А, кроме того – веяние довольно современное, вычурное и часто бестолковое.

Поэтому – монтаж и операторская работа. Благодаря ним создаётся ощущение не только пространства, но и течения в кадре времени, которое, по словам того же Тарковского, и является «запечатлённым» в фильме. При всей очевидности этого момента нам стоит остановиться на нём подробнее. Думаю, многие из вас замечали, что хорошие фильмы – в особенности старые и классические – нередко кажутся намного более длинными, чем они есть на самом деле, так что полуторачасовая картина может растягиваться в нашем сознании до двух, трёх и даже более часов. То есть, по какой-то причине время течёт в них значительно медленнее, обманывая наше восприятие и создавая иллюзию невероятной продолжительности.



Это происходит потому, что концентрация смыслового и эстетического содержания в каждом кадре такого фильма заметно превосходит таковое в фильмах посредственных, плохо рассчитанных или глупых. Можно сказать, что в первом кадры плотно сбиты, основательно прижаты и хорошо подогнаны к друг другу – так, что за лесом деревьев не увидеть. Здание же плохого фильма построено наспех и безо всякого цемента, так что в пространстве между кадров начинает гулять ветер. Это – сквозняк произвола и безыдейности, расшатывающий конструкцию так, что она вот-вот развалится на части. Смотря такой фильм, чувствуешь обескураживающую поспешность, с которой его создатели гонят тебя от одного эпизода к другому, делая наброски событий, эмоций и взаимоотношений, так и не превращающихся в картину.

Они – как экскурсоводы, торопливо переходящие из одного зала в другой и бубнящие в каждом нечто невразумительное и лишённое индивидуальности. Ничуть не лучше, если они претендуют на оригинальность, декламируя бодрую отсебятину, тоскливую заумь или вульгарную, но прельстительную в своей подаче ересь. Правда, и по-настоящему талантливых и умных ораторов очень часто не желают слушать. Именно потому, что к предмету разговора они подходят основательно и серьёзно, разбирая его во всех существенных нюансах и затягивая, тем самым, лекцию, обещавшую быть лёгкой. То есть, по-настоящему хорошие и серьёзные фильмы вызывают у многих скуку как раз потому, что пытаются куда глубже погрузить в свою атмосферу, не пытаясь при этом впечатлить.


Хотя, чтобы глубоко погружать в себя, глубоким по содержанию фильм быть не обязан. Так как эстетическая насыщенность или плотность кадра (а также чётко выверенный ритм их смены) начинают, так или иначе, творить атмосферу картины, или попросту – «дивный новый мир». Мир этот кажется, на первый взгляд, небольшим и зажатым в условностях. Но с помощью удачно подобранной метафоры – визуального образа – немногие детали, уместившиеся в кадре, способны отразить в себе целую вселенную. Залог успеха здесь – ясный и чёткий замысел, умело ограниченный рамками сюжета. Хорошее кино в этом смысле напоминает компьютерную игру, сценарию которой ты обязан следовать, не выходя за пределы локаций. И, хотя границы их иллюзорны, ты не замечаешь огромного количества смыслов и идей, витающих в пространстве вокруг – а следуешь по пути, избранному режиссёром. Ты словно оказываешься в зачарованном круге, очерченном линиями сюжета, диалогов и располагающих к себе лиц актёров. Ты не испытываешь ни разочарования, ни скуки, и внимание твоё не ослабевает. Прогуливаясь по клочку пространства, ты ощущаешь вокруг простор и пьянящее дуновение возможностей, доносящееся из края вечного счастья где-то за горами условностей.

«С помощью образа удерживается ощущение бесконечного, где оно выражается через ограничения, духовное через материальное, безбрежное — благодаря рамкам узнавания». Так, короче и яснее выразил то же самое Андрей Тарковский. Иными словами, всё лучшее, что сделано в кино с ремесленной точки зрения, произошло именно из ограничений. Для этого достаточно взглянуть на работы таких мастеров, как Стивен Спилберг или Джеймс Кэмерон, Джон Карпентер или Джордж Миллер. Причём – именно на ранние их работы, среди которых можно выделить «Дуэль» или «Хэллоуин», первого «Терминатора» – или первого «Безумного Макса». Снятые за три копейки они поражают изобретательностью в мелочах и созданием атмосферы буквально на пустом месте. Линия повествования в них – как натянутая струна, не провисающая ни на минуту и заставляющая чувствовать напряжение даже в те моменты, когда ничего, казалось бы, не происходит.



Если говорить о совершенстве чисто техническом, то это как раз оно. Кажущаяся бедность и ограниченность возможностей, на практике – вернейшие друзья режиссёра. Они провоцируют фантазию, заставляя отбрасывать всё ненужное. Хотя вопрос нужности и оправданности в использовании чего-либо решить не так-то просто. Выше я уже говорил, что кино в чистом виде – это лишь монтаж и движение камеры. Все же прочие элементы являются заимствованными из других видов искусства. Тем не менее, отрицать, например, осмысленность возникновения в кино цвета или звука представляется с нынешней позиции совершенной дикостью. Как искусство техническое кино изначально предполагало наличие эклектики и заимствований – и более, чем столетняя история его развития, наглядно продемонстрировала нам это. Поэтому, возвращаясь к нашим примерам, можно с уверенностью сказать, что тот же «Хэллоуин» Карпентера без использования звукового и музыкального сопровождения попросту не состоялся бы. Ведь именно оно задавало ритм и внутреннюю динамику повествования – и именно в этом и состояло мастерство. Режиссёр даже сам писал музыку для фильма. Чему в этом случае можно порадоваться и отдать должное как необходимому.

Но, по большому счёту, мощный арсенал возможностей кинематографа налагает на него огромную ответственность. И создание произведения эстетически наполненного и рассчитанного как симфония – процесс невероятно сложный, хотя и такой же интуитивный. Чему, в данном случае, мешает не только оборудование – но и присутствие посторонних, превращающих творчество режиссёра в творчество коллективное. Так или иначе, снижение качества фильма можно легко отследить по злоупотреблениям техническим. То, как создаётся магия в плохих фильмах, становится заметно тем более, чем менее искусной становится игра с пространственно-временным ощущением. Возникают те самые поспешность и схематичность, кадр становится всё менее плотным и насыщенным, впуская за место эстетики режиссёрский произвол, выражающийся в стремлении подпереть рушащееся здание балками или, как говорят программисты – «костылями». Набор этих костылей всем давно известен – но не всеми замечается. Хотя бы и потому, что считается, опять же, нормой.



И самый популярный из них – как раз музыка. Красивая, трогательная или победоносная мелодия, воздействуя на наши чувства, заставляет забыть о том, что действительное содержание фильма или эпизода и близко не так глубоко, как наши собственные переживания, вызванные исключительно ударом по нужным душевным струнам. Другой увесистый костыль – это общие места, банальности. Удачно сочетаясь с первым, он умеет с помощью выразительного лица или пафосного высказывания добиться иллюзии понимания того, что режиссёром не продумано или помещено в фильм нарочно взамен отсутствующего подлинного смысла. Когда я перечислял признаки, по которым отличают «хорошие» фильмы, я забыл упомянуть тех, кто превозносит кино «со смыслом». А подразумевается под этим нечто многозначительное и довольное туманное, являющееся как будто бы умным и даже гениальным, в действительности же – пустым и избитым, как, например, псевдоинтеллектуальные фильмы Кристофера Нолана, воздействующие на зрителя подобным образом.

Рассуждая про банальность и осмысленность, я невольно перешёл ту черту, которой ограничил себя в этом посте, не собираясь говорить об искусстве. Но использование костылей сказывается даже и на простейшей профессиональной сделанности фильма, становящегося на порядок ходульнее и скучнее с исчезновением подлинной эстетики. В этом смысле повальная слепота современных ценителей кино искренне меня удивляет. Критики продолжают всерьёз заявлять о новых достижениях кинематографа, обсуждая его так, словно и до сих пор появляются среди режиссёров новые Бегрманы и Феллини, не позволяющие ремеслу угаснуть. Тогда как, на самом деле, почти утрачено мастерство творить даже элементарную магию, создавая крепкие жанровые картины, наподобие снятых когда-то Лукасами и Спилбергами. Поиск новых форм, новой степени правдоподобия и «реализма» привёл к потере простейшего художественного чутья, превратив всё некогда «авторское» во что-то странное и бессмысленно-занудное – либо в откровенно социальное и злободневно-трендовое. Победа на прошлогоднем Венецианском фестивале «Формы воды», получившей затем и четыре Оскара, включая главный – ярчайший пример того, как кино профессионально беспомощное и жалкое драматически оказалось в центре внимания, многими даже превозносимое. Но это – лишь один из сотен примеров, не говоря уже о кино массовом и попкорновом. Об этом нужно говорить отдельно.



К тому же, боюсь, что мои рассуждения о плотности и эстетической наполненности кадра кажутся довольно невнятными и даже абстрактными, так что руководствоваться ими на практике совершенно невозможно. Попробую, в этом случае, сказать проще. Даже у самых сложных «авторских» фильмов или «артхауса» – если они подлинно хороши – есть своя неослабевающая внутренняя динамика. Как на уровне кадра – так и на уровне всего произведения. И, даже если пресловутая «эстетика» кажется чем-то неясным и неудобоваримым, распробовать само блюдо нам всё-таки под силу. Так как она – и есть непосредственно его «вкус», самый простой и поверхностный критерий, с помощью которого его можно оценивать. И гурманом для этого быть не нужно. Нужно лишь доверять своим собственным чувствам. Но кажется, что этого-то мы как раз и не умеем. Оказывается, мы не можем просто есть хлеб, называя его хлебом. Вместо этого мы воображаем себе икру или жареного цыплёнка, и наслаждаемся с удовольствием ими. Казалось бы, как можно настолько ошибиться?

Суть в том, что, на самом деле, с блюдом этим всё не так просто – и это только я напрасно упрощаю. Если вы считаете себя дегустатором и всерьёз берётесь распробовать его, вам необходимо знать кое-что об ингредиентах и способах его приготовления. Конечно, как герой Вигго Мортенсена из «Зелёной книги», вы можете ограничиться лаконичным «солёненько» и быть очень довольными собой. Но, строго говоря, подобные замечания не назовёшь отзывом или критикой, так как в них, как минимум, слишком мало слов. Не зная ничего о кулинарии или названии специй (которые вы чувствуете, но назвать не умеете), вы вряд ли очень поможете проголодавшимся товарищам, ожидающим вашего вердикта. Скорее всего, не имея реальной альтернативы, они снова набросятся на бургеры и останутся очень довольны. Просто потому, что, не зная ничего другого, будут считать их самыми вкусными. По этому поводу в одном из своих блестящих эссе Гилберт Честертон заметил: «Да, идеи опасны, но меньше всего они опасны тому, кто с ними знаком. Он их не боится и движется среди них, как укротитель среди зверей. Опасны же они для тех, кто их не знал. Первая идея ударит им в голову, как вино трезвеннику. Человек не может жить без идеала, и тот, у кого идеала нет, очень легко падет жертвой одержимости». Думаю, вполне понятно, что рассуждение об идеях с лёгкостью можно применить и ко вкусам.



В этом смысле контекст – очень важная штука. В детстве или ранней юности я натыкался по телевизору на «Мою прекрасную няню», «Не родись красивой» или «Маргошу» – и смотрел их с большим удовольствием. И не только потому, что детскому воображению не было дело до искусства и тонкостей драматургии. Просто я не ходил тогда в кино и смотрел лишь третьесортные фильмы на кассетах или DVD. Сравнивать мне было не с чем, и происходящее на экране я воспринимал как норму. Наверное, я думал, что и всё кино в мире такое и большего желать невозможно. В том же своём рассуждении Честертон говорит дальше: «Чем яснее нам, что такое добро, тем больше доброго найдем мы в разных явлениях». Изучая кино в самых разных направлениях, чередуя современное и классическое, развлекательное и артхаусное, я обнаруживал бездну разнообразия, всё больше начиная понимать и формулировать для себя, что же такое «добро». То есть – собственно кинематограф. И, чем больше я понимал это, чем шире становился диапазон для сравнения, тем яснее представала передо мной картина того, что происходит в кино сейчас – и как именно стоит оценивать его. При этом, становясь строже, я обнаруживал в себе и куда большую внимательность, предрасположенность. К тому, чтобы даже в малом, на первый взгляд, примитивном и глупом находить то немногое хорошее, что в нём действительно есть – и именно за это ценить его.

Но вернёмся к нашему блюду. Хорошо покушать любит каждый – так же, как и поговорить о вкусах. Но не каждому удаётся это одинаково хорошо – так как и не каждый к этому расположен. В смысле предназначения, то есть. Этим, наверное, и объясняется тот факт, что многие бывалые киноманы, старше меня в два раза – и насмотреннее в десять – говорят иногда очень странные вещи, которые от непредвзятости, мягко говоря, далеки. И их можно понять. Как и влюблённый, человек увлечённый напоминает иногда сумасшедшего. Может быть – в хорошем смысле. Но главное, что зарылся он на немыслимые глубины и заглянуть туда никому не под силу. Правда, и все голоса, кроме его собственного, уже с трудом долетают туда и перестают иметь значение. И, если голос здравого смысла оказался среди них, можно считать, что бедолага выкопал себе могилу. Часто опасность закопать себя неизбежно возникает и у меня. Но, что касается бывалых киноманов, то у них эта проблема не единственная. Складывается, в основном, такое впечатление, что люди, десятки лет смотревшие кино, так и не научились отличать хорошее от плохого, вознося на пьедестал не правду – но собственное узкое видение. Даже и не знаю, почему. Возможно, они и сами не знают. А, возможно, кушать и дегустировать – всё-таки не одно и то же.




Как я уже говорил, нынешние режиссёры-кукловоды часто не справляются даже и с основами своей профессии, не умея толком дёргать за ниточки и держать марионеток ровно. Манипуляции их настолько натужны, что видны невооружённым глазом, так что всякая возможность волшебства автоматически отпадает. Тем не менее, люди «знающие» находят, за что хвалить их, и продолжают делать это. Как же так? Помню, когда я только начинал увлекаться кино, меня совершенно не волновало, смотрю ли я что-то умное или серьёзное, хорошо сделанное или беспомощное. Туманная многозначительность и запутанность сюжета легко приравнивались к оригинальности – пафосные же высказывания и душещипательные концовки неоспоримо свидетельствовали о таланте.

Позднее я даже придумал определение тому ощущению, которое вызывали подобные фильмы. Я назвал его чувством «чего-то значительного», когда происходящее на экране поражало воображение, зачаровывало, нагнетало, способно было преобразить, вдохновить и до крайности растрогать. Но объяснить, что конкретно нравилось во всём этом и уж тем более – стояло за ним, представлялось делом обескураживающим, замысловатым – и, в общем-то, даже ненужным. Важным было само это чувство. Оно переворачивало душу наизнанку и пьянило своей всеохватностью, ничего по сути не предлагая. Важным было даже не само кино – но те мы мысли и ощущения, которые оно вызывало, приводя под конец к так называемому «катарсису», необходимому для каждой сказки. Ведь, как мы уже говорили, кино всегда служило средством побега, эскапизма, сознательного обмана, на который зритель шёл, чтобы потешить себя, либо попросту забыться.


Но под «обманом» здесь понимается мастерство кукловода, игра волшебника, расставляющего магические сети на определённых участках пути, избранного для нас в соответствии с замыслом. То есть, попадая в сказку, мы подчиняемся её законам и правилам, насколько бы странными они нам ни казались. Просто потому, что верим, хотим верить в них. На деле же часто бывает так, что зритель сам начинает выдумывать их, погружаясь уже в историю, разыгрываемую собственным воображением. Он напоминает этим невнимательного слушателя, реагирующего лишь на отдельные слова и знакомые фразы собеседника, наводящие его на посторонние мысли. Из-за чего и ответ его оказывается всегда неожиданным, превращаясь в разговор о себе и давно сформированных мнениях. Поэтому, смотря кино, мы легко подчиняемся случайным домыслам, прочитанным между кадров, раздувая их до целых теорий и философских трактовок. Мы подгоняем увиденное под собственную картину мира, приписывая ложные идеи авторам и несуществующие мотивы героям, которых превращаем в кумиров – так же, как и отдельных актёров. Подчиняясь эмоциям, мы возводим банальность в абсолют, приписывая ей любые достоинства. «Любимое» нам непременно нужно выдать за «талантливое», «оригинальное». Ведь, раз находим прелесть мы, обязаны находить её и остальные.

Ещё мудрёнее и многообразнее выглядит наша критика. Мы ругаем фильм потому, что снят он про геев или про чернокожих, потому что там много насилия – и мало эротики, потому что актриса – уродина, а режиссёр – урод моральный, потому что фильм мрачный – или слишком страшный, потому что это вестерн – или любовная мелодрама, потому что тема заезженная – или ровно наоборот, потому что фильм расхваленный – или неизвестный абсолютно, потому что он фестивальный, оскароносный, попсовый, артхаусный или, упаси боже – русский. Конечно, все мы – люди, и от несовершенства нашего никуда не деться. Но всё-таки не стоит ругать кино за собственную предвзятость. Как и отыскивать в нём желаемых достоинств.


Думаю, что в этом и состоит главная причина того, почему я часто не схожусь во мнениях с другими киноманами, обычными зрителями и критиками. Мне кажется, что большинство людей смотрит кино не ради собственно «кино», а ради интересных сюжетов и симпатичных актёров, мощного экшена и красивой картинки, сильных эмоций и сложных ощущений – а также посторонних мыслей, идей и теорий, на которые оно, так или иначе, наводит. Всего тут не перечислишь и не уловишь – но главное, что суть процесса ускользает. Так как простейшая прелесть этого ремесла заключается в волшебстве. Волшебстве сменяющих друг друга картинок, запечатлевающих некую реальность – и не важно, какую именно. Жанры и сюжеты здесь не причём – пусть и нельзя их совсем не учитывать. Но удовольствие от процесса испытываешь, подчиняясь «правилам игры», устроенной для тебя режиссёром.

А, если вспомнить и название другого замечательного фильма Жана Ренуара, можно сказать, что «великая иллюзия», создаваемая на экране, имеет такое же важное значение. И самое главное, чтобы верить в неё захотелось, захотелось играть в ту игру, что называется «фильмом». Чтобы законы сказки стали реальностью не менее, чем законы ньютоновские. И, чем больше кино полагается на себя, не прибегая к костылям и уловкам, чем сильнее ощущение зачарованности и погружённости в атмосферу, чем глубже и насыщеннее кадры по содержанию и эстетическому совершенству, чем выше мастерство крысолова, ведущего нас тропою замысла и заставляющего слышать одну лишь его мелодию, тем охотнее падаем мы в реку, растворяясь в глубинах сказочного повествования – спокойного или бурного, в зависимости от погоды. Мы и не помним потом, как выбросило нас на берег. Помним только волны, прохладу, крики чаек над головой – и ослепительный блеск солнца. Солнца далёких стран и причудливых земель под общим названием «кинематограф».

Tags: генри размышляет о, кино, что такое кино
Subscribe

Posts from This Journal “кино” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 29 comments

Posts from This Journal “кино” Tag