mr_henry_m

Category:

Перечитывая классиков. «Герой нашего времени». От предисловия до «Максим Максимыча»

Во всякой книге предисловие есть первая и вместе с тем последняя вещь; оно или служит объяснением цели сочинения, или оправданием и ответом на критики. Но обыкновенно читателям дела нет до нравственной цели и до журнальных нападок, и потому они не читают предисловий. А жаль, что это так, особенно у нас. Наша публика так еще молода и простодушна, что не понимает басни, если в конце ее на находит нравоучения. Она не угадывает шутки, не чувствует иронии; она просто дурно воспитана.

Как грустно и забавно читать эти строки и почти двести лет спустя. Ничего ведь, на самом деле, не изменилось. И если современникам Лермонтова не было дела до предисловий, то боюсь, что многим из наших нет дела и до него. Вот только кто в этом, спрашивается, виноват? Хочется, конечно, пнуть по привычке школьное образование, но это было бы слишком уж просто — да и не совсем справедливо, я думаю. Так или иначе, учащийся девятого класса (или в каком там «Героя» проходят?) способен понять многие вещи – но только в случае верного подхода к делу. 

А верный подход видится мне в том, чтобы прививать школьникам любовь к чтению. Для начала — хотя бы к какому-нибудь. Возможно, на примерах вещей более простых (а даже у Толстого или Достоевского такие вещи есть), чтобы слишком сложные, а для кого-то и скучноватые «Преступление и наказание» или «Война и мир» не оставили потом у человека отвращение на всю оставшуюся жизнь. Конечно, есть риск, что тогда их вообще никто и никогда не прочитает – и все же без лишнего предубеждения шансов на приобщение в дальнейшем будет, очевидно, больше.  

Хотя, возможно, именно роман Лермонтова вполне можно читать и в школе. Насколько помню себя в том возрасте, мне была понятна большая часть того, что происходило в «Герое» – а, может быть, даже и все. Другое дело, что такое «понимание» – оно, конечно, условное. В частности, невозможно понять всю глубину трагедии и характера Печорина в подростково-юношеском возрасте, когда такой опыт еще и близко даже не пережит и не выстрадан — да и не факт, что вообще будет. В целом же, проблема видится мне в том, что в те годы мы очень многое принимаем как должное, и, в частности – книги наших замечательных литературных классиков. Да и любых хороших писателей вообще, если они попадутся нам случайно под руку.

Для нас будто бы само собой разумеется, что можно писать таким вот изящным слогом и использовать такие интересные сравнения, что можно делать такие тонкие наблюдения и с такой честностью делиться своим личным опытом или приводить свои размышления по тем или иным поводам — и отчасти это даже естественно.

Ведь настоящие гармония и искусство всегда самоочевидны, почти незаметны – и именно поэтому доступны многим. И все-таки, если мы не будем желать вдумываться – и если нас этому даже не научат – то у нас не сложится верной иерархии ценностей, ведущей к пониманию того, что именно в искусстве (как и в жизни) красиво, правильно и глубоко – а что поверхностно, уродливо и глупо. Наверное, это звучит занудно и совсем не современно, но уж простите — врать не могу.

Возвращаясь же к «Герою нашего времени», могу посоветовать всем сомневающимся и настроенным скептически прочесть обширную статью Белинского, посвященную этой книге. В свое время она искренне поразила меня не только своей редчайшей и безукоризненной точностью, но и тем, как вообще можно воспринимать и анализировать художественные произведения – в общем, что значит быть настоящим и серьезным критиком. С этой точки зрения опыт Белинского тоже крайне полезен и интересен – но главное, что все богатство лермонтовской прозы и лермонтовского героя открылись мне, благодаря нему, впервые. 

Вот уж, действительно, тот случай, когда всего лишь, казалось бы, отзыв, всего лишь комментарий на чужое произведение, способны вдохновить и заразить тебя настолько, что ты готов броситься читать его тут же. Правда, в силу особенностей моего характера собрался я только недавно — и был уже заранее заинтригован тем эффектом, какой сумеет или не сумеет произвести на меня эта книга в возрасте, превосходящим уже возраст Печорина. Таким образом, в этом и следующих постах, я буду фиксировать все свои наблюдения и впечатления по поводу прочитанного, частенько прибегая и к цитированию. Отлично понимаю, что я – далеко не Белинский и даже не Быков, и все же надеюсь хоть немножечко увлечь и даже привлечь вас к прочтению этой «старой» книги, так как «Герой нашего времени» – и правда, замечательная вещь. 

И, прежде всего, нельзя не отметить ее предисловия, кусочек из которого я процитировал в самом начале выше. Не знаю, как вы, но лично я вообще не запоминаю предисловий у книг, хотя и добросовестно их все прочитываю. А вот лаконичное предисловие «Героя», делая ряд остроумных и хлестких выпадов, мгновенно обращает на себя внимание глубокомысленной иронией Лермонтова, распространяющего ее как на себя, так и на тех, к кому он обращается. Очевидно, что он не рассчитывает на понимание большинства, когда пишет эти строки — и все же не может не высказать всей горькой и насущной правды в силу писательской своей и врожденной честности.

И, хотя он, конечно, тоже кое-что объясняет и разжевывает для нас заранее, я – как перечитавший уже всю книгу – готов согласиться, что оно оказывается здесь не лишним. Так как, пускай даже и в самых общих чертах, но слова эти вполне доходчиво предостерегают читателя от слишком поверхностного морализаторства в адрес господина Печорина, которого с такой удобной и безопасной дистанции осудить, разумеется, несложно. Но об этом мы поговорим еще с вами отдельно – сейчас же перейдем к «Бэле».

Я ехал на перекладных из Тифлиса. Вся поклажа моей тележки состояла из одного небольшого чемодана, который до половины был набит путевыми записками о Грузии. Большая часть из них, к счастию для вас, потеряна, а чемодан с остальными вещами, к счастью для меня, остался цел

С первых же строк первой части Лермонтов вновь блестяще иронизирует по поводу «героев нашего времени» и, в частности – по поводу таких вот любителей путешествовать и составлять путевые заметки, полные, наверняка, многозначительных наблюдений и дешевых поэтических красот. Так что только к счастью, заявляет автор, что нужный ему условный повествователь уже не заставит нас их никак прочитать. Первое же и самое общее впечатление от «Бэлы» – это удивительная и девственная чистота. 

Насколько еще молод был в те годы Лермонтов, настолько же молода была и тогдашняя проза (роман был написан в конце 1830-ых и выпущен в 1840-ом). Писатели и поэты того золотого литературного времени будто бы выходили на огромное поле, с восторгом озирая представавшие взору невозделанные просторы и смело начиная осваивать свой первый, пусть даже небольшой, но индивидуальный участок — индивидуальный взгляд художника на мир.

До станции оставалось еще с версту. Кругом было тихо, так тихо, что по жужжанию комара можно было следить за его полетом. Налево чернело глубокое ущелье; за ним и впереди нас темно-синие вершины гор, изрытые морщинами, покрытые слоями снега, рисовались на бледном небосклоне, еще сохранявшем последний отблеск зари. На темном небе начинали мелькать звезды, и странно, мне показалось, что оно гораздо выше, чем у нас на севере. По обеим сторонам дороги торчали голые, черные камни; кой-где из-под снега выглядывали кустарники, но ни один сухой листок не шевелился, и весело было слышать среди этого мертвого сна природы фырканье усталой почтовой тройки и неровное побрякиванье русского колокольчика.

Как просто, ясно и свежо звучит такое описание – хотя мы-то, избалованные уже Набоковым, Пастернаком и Буниным, почти презрительно фыркаем, мол, хорошо и по сути, конечно, все это написано — но поэзии и глубины проникновения в суть еще маловато, недостаточно все же. По крайней мере, лично я воспринимал все именно таким образом. Это как если бы человек взрослый и опытный обратился вдруг к позабытой им детской сказке, отнесясь к ней с безусловным любопытством, доверием и симпатией – и все же сознавая при этом, что сам уже вырос из такого. 

Хотя, как справедливо заметил в своем эссе один небезызвестный английский Профессор, не каждая такая сказка предназначена только для детей. И более того: по-настоящему хорошие сказки будут понятны и доступны именно что взрослой аудитории. И «простота» книги Лермонтова – она не такая уж и простая, не такая однозначная и не всегда одинаковая, если всмотреться или вслушаться немножко повнимательнее и продолжить читать дальше. Сама история Бэлы рассказана, действительно, несложно – с прямотой и открытостью нрава, свойственных Максим Максимычу. Что создает, пожалуй, и максимальную художественную аутентичность, против которой возразить нечего.

Куда интереснее то, как писатель экспериментирует с повествованием, жанровую принадлежность которого – если брать весь роман целиком – определить будет все-таки непросто. И не только потому, что он разделен на части, отличающиеся как по размеру, так и по стилю, но и потому, что в отдельных из них происходят, своего рода, «скачкИ» — что как раз особенно заметно в «Бэле». Так, очень живая и интересная история штабс-капитана вынужденно прерывается из-за того, что чай, предложенный ему рассказчиком, уже выпит, в то время как лошади запряжены и ожидают хозяев снаружи, что вполне понятно и естественно в обстоятельствах такого вот путешествия – а, к тому же, и с совершенно незнакомым человеком. 

Позднее рассказчик даже сам объясняет, что 

Я пишу не повесть, а путевые записки; следовательно, не могу заставить штабс-капитана рассказывать прежде, нежели он начал рассказывать в самом деле. Итак, погодите или, если хотите, переверните несколько страниц, только я вам этого не советую, потому что переезд через Крестовую гору <…> достоин вашего любопытства

И, действительно, описания гор и самого путешествия, а также немного абстрактные порой наблюдения автора этих заметок завладевают нашим вниманием снова. А заодно – довольно грамотно и умно выдерживают паузу, чтобы заинтересованность наша в судьбе Бэлы увеличилась лишь еще больше. Да и, кроме того, разве можно остаться равнодушным перед этим

Хороводы звезд чудными узорами сплетались на далеком небосклоне и одна за другою гасли по мере того, как бледноватый отблеск востока разливался по темно-лиловому своду, озаряя постепенно крутые отлогости гор, покрытые девственными снегами. Направо и налево чернели мрачные, таинственные пропасти, и туманы, клубясь и извиваясь, как змеи, сползали туда по морщинам соседних скал, будто чувствуя и пугаясь приближения дня. Тихо было все на небе и на земле, как в сердце человека в минуту утренней молитвы; только изредка набегал прохладный ветер с востока, приподнимая гриву лошадей, покрытую инеем.

или этим

Казалось, дорога вела на небо, потому что, сколько глаз мог разглядеть, она все поднималась и наконец пропадала в облаке, которое еще с вечера отдыхало на вершине Гуд-горы, как коршун, ожидающий добычу; снег хрустел под ногами нашими; воздух становился так редок, что было больно дышать; кровь поминутно приливала в голову, но со всем тем какое-то отрадное чувство распространялось по всем моим жилам, и мне было как-то весело, что я так высоко над миром: чувство детское, не спорю, но, удаляясь от условий общества и приближаясь к природе, мы невольно становимся детьми; все приобретенное отпадает от души, и она делается вновь такою, какой была некогда, и, верно, будет когда-нибудь опять.
Под нами лежала Койшаурская долина, пересекаемая Арагвой и другой речкой, как двумя серебряными нитями; голубоватый туман скользил по ней, убегая в соседние теснины от теплых лучей утра; направо и налево гребни гор, один выше другого, пересекались, тянулись, покрытые снегами, кустарником; вдали те же горы, но хоть бы две скалы, похожие одна на другую, — и все эти снега горели румяным блеском так весело, так ярко, что кажется, тут бы и остаться жить навеки.

Очень надеюсь, что все приведенные мной цитаты вы будете впитывать и прочитывать так же внимательно, как делаю это я и теперь. Да и много потеряете, господа не-любители многабукаф классической литературы, если пробежитесь равнодушно по диагонали! К слову, сам лермонтовский рассказчик – презабавная вообще-то личность. Он – нечто вроде живого и иронично рефлексирующего отражения. Отражения всех тех особого рода людей (можно сказать — интеллектуалов и интеллигентов), на которых писатель недвусмысленно и неоднократно намекает в «Бэле», притом что отчасти явно – и на самого себя. 

Так, с одной стороны, можно вспомнить то остроумное замечание про потерявшиеся записки или, скажем, вполне искреннее признание повествователем достоинств Максим Максимыча, любующегося вместе с ним пейзажем, так как «в сердцах простых чувство красоты и величия природы сильнее, живее во сто крат, чем в нас, восторженных рассказчиках на словах и на бумаге»

С другой стороны, этот вроде бы воспитанный, вежливый и благодушно настроенный молодой человек определенно не лишен цинизма и даже ощутимой хватки в своем «профессиональном» деле, так как, будучи охотником до всяких занимательных и романтических историй, он открыто признается в своем разочаровании, обнаружив в рассказе штабс-капитана намек на счастливый будто бы финал — а вовсе не на трагическую и эффектную развязку. Оно и понятно, ведь потенциальному скучающему обывателю и типичному прожженному слушателю лермонтовских (хотя только ли?) времен такое, очевидно, не продашь.

Далее меня очень интересует автопортрет, которых главный герой написал аж целых четыре на протяжении всего романа, и все как один – до безупречности и поразительно точные. Впервые Печорин характеризует самого себя в разговоре с Максим Максимычем, когда тот высказывает ему свои опасения по поводу чахнущей от невнимания Бэлы. Далее идет монолог, который мне хотелось бы привести целиком. Вначале Печорин говорит о своем прошлом:

У меня несчастный характер; воспитание ли меня сделало таким, бог ли так меня создал, не знаю; знаю только то, что если я причиною несчастия других, то и сам не менее несчастлив; разумеется, это им плохое утешение — только дело в том, что это так. В первой моей молодости, с той минуты, когда я вышел из опеки родных, я стал наслаждаться бешено всеми удовольствиями, которые можно достать за деньги, и разумеется, удовольствия эти мне опротивели. Потом пустился я в большой свет, и скоро общество мне также надоело; влюблялся в светских красавиц и был любим, — но их любовь только раздражала мое воображение и самолюбие, а сердце осталось пусто... Я стал читать, учиться — науки также надоели; я видел, что ни слава, ни счастье от них не зависят нисколько, потому что самые счастливые люди — невежды, а слава — удача, и чтоб добиться ее, надо только быть ловким. Тогда мне стало скучно... Вскоре перевели меня на Кавказ: это самое счастливое время моей жизни. Я надеялся, что скука не живет под чеченскими пулями — напрасно: через месяц я так привык к их жужжанию и к близости смерти, что, право, обращал больше внимание на комаров, — и мне стало скучнее прежнего, потому что я потерял почти последнюю надежду.

И, наконец, про Бэлу: 

Когда я увидел Бэлу в своем доме, когда в первый раз, держа ее на коленях, целовал ее черные локоны, я, глупец, подумал, что она ангел, посланный мне сострадательной судьбою... Я опять ошибся: любовь дикарки немногим лучше любви знатной барыни; невежество и простосердечие одной так же надоедают, как и кокетство другой. Если вы хотите, я ее еще люблю, я ей благодарен за несколько минут довольно сладких, я за нее отдам жизнь, — только мне с нею скучно... Глупец я или злодей, не знаю; но то верно, что я также очень достоин сожаления, может быть больше, нежели она: во мне душа испорчена светом, воображение беспокойное, сердце ненасытное; мне все мало: к печали я так же легко привыкаю, как к наслаждению, и жизнь моя становится пустее день ото дня; мне осталось одно средство: путешествовать. Как только будет можно, отправлюсь — только не в Европу, избави боже! — поеду в Америку, в Аравию, в Индию, — авось где-нибудь умру на дороге! По крайней мере я уверен, что это последнее утешение не скоро истощится, с помощью бурь и дурных дорог.     

Даже и не представляю, что еще можно к этому прибавить. В общем-то, рамки печоринской трагедии вырисовываются в «Бэле» уже достаточно, хотя и не до самой последней глубины, которая откроется нам лишь после предыстории, зафиксированной им в дневнике. При этом фактический ее итог и одна из самых ярких ее сторон предстают перед нами и в «Максим Максимыче», о котором мы поговорим с вами в следующий раз, так как на сегодня уже явно хватит.  

Error

default userpic
When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.