mr_henry_m

Categories:

Перечитывая классиков. «Герой нашего времени». От «Максим Максимыча» до «Княжны Мэри»

Продолжаю фиксировать свои наблюдения и впечатления от «Героя нашего времени». 

Первый день я провел очень скучно; на другой рано утром въезжает на двор повозка... А! Максим Максимыч!.. Мы встретились как старые приятели. Я предложил ему свою комнату. Он не церемонился, даже ударил меня по плечу и скривил рот на манер улыбки. Такой чудак!.. Максим Максимыч имел глубокие сведения в поваренном искусстве: он удивительно хорошо зажарил фазана, удачно полил его огуречным рассолом, и я должен признаться, что без него пришлось бы остаться на сухоядении. Бутылка кахетинского помогла нам забыть о скромном числе блюд, которых было всего одно...

В меру бодрое и иронично-доброжелательное начало второй части довольно быстро сменяется недоумением и с трудом переносимым разочарованием, которые мы читаем во взгляде, да и во всем облике Максим Максимыча, заметно меняющемся по сравнению с «Бэлой». Немного отстраненный прежде рассказчик и личность нам почти не знакомая, штабс-капитан вдруг сам становится героем, причем героем собственной же истории, продолжающей развиваться здесь и сейчас, прямо у нас перед глазами. Пожалуй, можно назвать это очередным жанровым «скачком», пускай даже стиль произведения никак при этом не меняется. 

Тем более, что Максим Максимыч – бывалый армеец и настоящий знаток гор, человек явно уравновешенный и с чувством собственного достоинства – неожиданно предстает перед нами таким трогательным и чрезвычайно уязвимым в своей привязанности к «Григорию Александровичу», которого в холод и часами напролет ожидает, сидя за воротами на скамейке. 

Ведь Печорину обещали передать, что здесь его старый товарищ по службе, так что он и обязательно, конечно же, придет, уже совсем скоро, но… В любом случае, уходя утром по делам, штабс-капитан просит рассказчика послать за ним сразу же, как только/если объявится Печорин — и, действительно, как наивный мальчишка или верный и доверчивый пес, немедленно прибегает на зов, может быть, впервые в жизни забыв и оставив все. 

Он едва мог дышать; пот градом катился с лица его; мокрые клочки седых волос, вырвавшись из-под шапки, приклеились ко лбу его; колени его дрожали... он хотел кинуться на шею Печорину, но тот довольно холодно, хотя с приветливой улыбкой, протянул ему руку. Штабс-капитан на минуту остолбенел, но потом жадно схватил его руку обеими руками: он еще не мог говорить.

Сухой, отрывистый и натянутый обмен репликами со стороны Печорина, и потом:

Давно уж не слышно было ни звона колокольчика, ни стука колес по кремнистой дороге, – а бедный старик еще стоял на том же месте в глубокой задумчивости. – Да, – сказал он наконец, стараясь принять равнодушный вид, хотя слеза досады по временам сверкала на его ресницах, – конечно, мы были приятели, – ну, да что приятели в нынешнем веке!.. Что ему во мне? Я не богат, не чиновен, да и по летам совсем ему не пара...

Мне было искренне жаль старика, когда я читал все это, живо представляя себе, как и сам захотел бы вместе поужинать, расспросить, узнать все о старом друге, а тут… Впрочем, нечеловеческая, на первый взгляд, реакция со стороны Печорина, для которого «дружба» давно не имеет смысла, не кажется настолько уж шокирующей и, более того – видится вполне ожидаемой после того замечательного описания, которое дает нам наблюдательный рассказчик. 

И как же веет от портрета сидящего и курящего Печорина той добросовестной обстоятельностью и страстью к деталям, что были свойственны именно старой-доброй литературной классике и, в том числе – классике европейской! Не могу удержаться от того, чтобы и снова не привести весь кусок полностью.

Он был среднего роста; стройный, тонкий стан его и широкие плечи доказывали крепкое сложение, способное переносить все трудности кочевой жизни и перемены климатов, не побежденное ни развратом столичной жизни, ни бурями душевными; пыльный бархатный сюртучок его, застегнутый только на две нижние пуговицы, позволял разглядеть ослепительно чистое белье, изобличавшее привычки порядочного человека; его запачканные перчатки казались нарочно сшитыми по его маленькой аристократической руке, и когда он снял одну перчатку, то я был удивлен худобой его бледных пальцев. Его походка была небрежна и ленива, но я заметил, что он не размахивал руками, — верный признак некоторой скрытности характера. 
Когда он опустился на скамью, то прямой стан его согнулся, как будто у него в спине не было ни одной косточки; положение всего его тела изобразило какую-то нервическую слабость: он сидел, как сидит бальзакова тридцатилетняя кокетка на своих пуховых креслах после утомительного бала. С первого взгляда на лицо его я бы не дал ему более двадцати трех лет, хотя после я готов был дать ему тридцать. В его улыбке было что-то детское. Его кожа имела какую-то женскую нежность; белокурые волосы, вьющиеся от природы, так живописно обрисовывали его бледный, благородный лоб, на котором, только по долгом наблюдении, можно было заметить следы морщин, пересекавших одна другую и, вероятно, обозначавшихся гораздо явственнее в минуты гнева или душевного беспокойства. Несмотря на светлый цвет его волос, усы его и брови были черные — признак породы в человеке, так, как черная грива и черный хвост у белой лошади. 

Кстати, только я один напрочь забыл, что Печорин – почти женственный блондин, а вовсе не суровый и откровенный брюнет, каким я до сих пор представлял его? 

Чтоб докончить портрет, я скажу, что у него был немного вздернутый нос, зубы ослепительной белизны и карие глаза; о глазах я должен сказать еще несколько слов. Во-первых, они не смеялись, когда он смеялся! — Вам не случалось замечать такой странности у некоторых людей?.. Это признак — или злого нрава, или глубокой постоянной грусти. Из-за полуопущенных ресниц они сияли каким-то фосфорическим блеском, если можно так выразиться. То не было отражение жара душевного или играющего воображения: то был блеск, подобный блеску гладкой стали, ослепительный, но холодный; взгляд его — непродолжительный, но проницательный и тяжелый, оставлял по себе неприятное впечатление нескромного вопроса и мог бы казаться дерзким, если б не был столь равнодушно спокоен. <…> Скажу в заключение, что он был вообще очень недурен и имел одну из тех оригинальных физиономий, которые особенно нравятся женщинам светским

Возможно, отчасти и поэтому не читаю я современную литературу, где любят скакать по верхам, целиком отдаваясь сюжету. А если и пытаются что-то описывать, то это все равно не сравнишь хотя бы и с приведенным выше отрывком. К этому обязывает авторов «дух» современной эпохи, как, наверняка, скажут мне многие, недовольные таким снобским замечанием – и, разумеется, в словах этих есть свои правда и свой определенный смысл. Вот только не уверен, что такой правдой и таким смыслом можно хоть немного гордиться. 

В любом случае, вскоре после отъезда Печорина, прохиндей-повествователь выуживает у Максим Максимыча бумаги, которые его бывший товарищ оставил штабс-капитану, точно так же не знающему, что с ними делать – зато уж у предприимчивого рассказчика план составился мгновенно. Новый жанровый «скачок» – и вот уже перед нами предисловие, предваряющее печоринский журнал.

Недавно я узнал, что Печорин, возвращаясь из Персии, умер. Это известие меня очень обрадовало: оно давало мне право печатать эти записки, и я воспользовался случаем поставить имя над чужим произведением. Дай Бог, чтоб читатели меня не наказали за такой невинный подлог!

Ну, до чего мило, а! Правда, двумя абзацами ниже наш все-таки честный и добросовестный повествователь замечает, что лишь 

одно желание пользы заставило меня напечатать отрывки из журнала, доставшегося мне случайно

 так как 

я убедился в искренности того, кто так беспощадно выставлял наружу собственные слабости и пороки. История души человеческой, хотя бы самой мелкой души, едва ли не любопытнее и не полезнее истории целого народа, особенно когда она — следствие наблюдений ума зрелого над самим собою и когда она писана без тщеславного желания возбудить участие или удивление

Что ж, доводы вполне разумные, да и замечания эти в адрес Печорина справедливы от и до. Правда

в моих руках осталась еще толстая тетрадь, где он рассказывает всю жизнь свою. Когда-нибудь и она явится на суд света; но теперь я не смею взять на себя эту ответственность по многим важным причинам

Ох уж эти писательские штучки по созданию иллюзии жизненности! Хотя и того, что последует дальше, достаточно более чем.

«Тамань» – пожалуй, самая загадочная для меня часть романа. И не столько потому, что непонятно, для чего она, собственно, нужна (по крайней мере, в развитии печоринского характера), сколько потому, что история эта – как поездка в такси или автобусная остановка в событиях длинного человеческого дня, нечто такое промежуточное и необязательное, что не заслуживает почти и внимания.

Но каждый такой промежуток и каждая такая остановка имеют все же свою атмосферу, свое очарование именно перехода, соединяющего большие и важные события, как прихожая соединяет комнаты. В чем же это очарование, спросите вы? Прежде всего, для меня это очарование места. Очарование небольшого, но совершенно уникального уголка мира, возрастающее тем больше, чем менее значителен он внешне. 

Несмотря на то, что Печорин пытается действовать и вовлекается в некую историю, он все равно куда больше – наблюдатель, на глазах которого происходит нечто, чего до конца он так и не поймет. Уже с самого начала, когда он ищет себе избу для временного ночлега, от всей этой истории начинает веять странностью и холодком в духе гоголевских «Вечеров». Так, местный десятник, ведущий Печорина по городу, упоминает о «нечистом» и непопулярном доме, что находится на отшибе, почесывая при этом в затылке – и явно замалчивая подробности. Впрочем, совсем скоро наш герой и сам начинает понимать, что что-то здесь явно не так.  

Дверь сама отворилась; из хаты повеяло сыростью. Я засветил серную спичку и поднес ее к носу мальчика: она озарила два белые глаза. Он был слепой, совершенно слепой от природы. Он стоял передо мною неподвижно, и я начал рассматривать черты его лица. <…> но что прикажете прочитать на лице, у которого нет глаз? Долго я глядел на него с небольшим сожалением, как вдруг едва приметная улыбка пробежала по тонким губам его, и, не знаю отчего, она произвела на меня самое неприятное впечатление. В голове моей родилось подозрение, что этот слепой не так слеп, как оно кажется; напрасно я старался уверить себя, что бельмы подделать невозможно, да и с какой целью?

Чувство какой-то неуютной, опасной и даже насмешливой таинственности всего происходящего проявляется уже в образе этого мальчика, на первый взгляд, такого беспомощного и совершенно безобидного – что впоследствии окажется неправдой. Кроме того, дом, выбранный Печориным, располагается у самого обрыва, внизу плещется море, светит на небе месяц, а тут еще какие-то странные люди и переговоры на берегу, и лодка, отважившаяся причалить к нему, не взирая на бурю, и этот самый мальчишка, заговоривший ни с того ни с сего без всякого акцента – и также оказавшийся вовлеченным. 

Да еще вдобавок и хозяйка, объявившаяся только с утра и вроде бы совершенно глухая (по крайней мере, на слова его никак не реагирующая), и такая же странная, будто полоумная дочурка, все что-то поющая и вертящаяся под ногами, заигрывающая с ним и не говорящая, как и все, ничего определенного, одним словом – настоящая чертовщина! Однако, едва успев начаться, история эта тут же заканчивается. Хотя Печорин догадывается, что именно здесь происходит и почему его хотели даже утопить, избавившись как от ненужного свидетеля – и ему становится грустно.

И зачем было судьбе кинуть меня в мирный круг честных контрабандистов? Как камень, брошенный в гладкий источник, я встревожил их спокойствие и, как камень, едва сам не пошел ко дну!

И в этом словосочетании «честный контрабандист», как и в фигуре слепого мальчика, брошенного своими подельниками и «долго, долго» потом еще плачущего, накатывающая внезапно грусть, и впрямь, ощущается. Не только из-за нечаянного и поспешного вмешательства в чужую жизнь – но и потому, что жизнь эта, как и характеры и мотивы этих людей останутся все-таки тайной.

Может быть, и вполне обыденной, и совсем даже простой – но постороннему все же недоступной, существующей лишь внутри собственного, маленького и замкнутого мирка, со своими причинами и обстоятельствами, со своим течением времени, обстановкой — и давно устоявшимся укладом. Заглянуть в который с таким мимолетным, хотя и понятным любопытством – лишь напрасно растревожить душу, стремящуюся как можно глубже погрузиться в неведомое и постороннее, но вынужденную снова отстраниться и продолжать жить самой.

Хотя «Тамань» неслучайно занимает свое место в романе и еще по одной причине, связывающей ее со всеми остальными частями и историями, а именно – из-за присутствия «роковой» женщины. Женщины, перед властью которой не может устоять Печорин, едва не расплачивающийся за это жизнью. И описание этой самой «русалки» или «ундины» – безусловно, лучшее, что есть в рассказе.

Решительно, я никогда подобной женщины не видывал. Она была далеко не красавица, но я имею свои предубеждения также и насчет красоты. В ней было много породы... порода в женщинах, как и в лошадях, великое дело; это открытие принадлежит Юной Франции. Она, то есть порода, а не Юная Франция, большею частью изобличается в поступи, в руках и ногах; особенно нос много значит. Правильный нос в России реже маленькой ножки. Моей певунье казалось не более восемнадцати лет. Необыкновенная гибкость ее стана, особенное, ей только свойственное наклонение головы, длинные русые волосы, какой-то золотистый отлив ее слегка загорелой кожи на шее и плечах и особенно правильный нос — все это было для меня обворожительно. Хотя в ее косвенных взглядах я читал что-то дикое и подозрительное, хотя в ее улыбке было что-то неопределенное, но такова сила предубеждений: правильный нос свел меня с ума.

Замечания про нос и женскую «породу» очень, по-моему, верные. Еще любопытно, что одна из первых фраз «Тамани»: 

Я там чуть-чуть не умер с голода, да еще в добавок меня хотели утопить

То есть, Печорин и вообще не желает строить никакой интриги, потому что интерес подобных записей состоит для него не в этом (да и, в конце концов, пишет-то он для себя самого). Любопытно оно и тем, что позднее прием этот повторится в «Княжне Мэри», где будет значить уже куда больше, но об этом – отдельно и в следующем посте.

Error

default userpic
When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.