mr_henry_m

Category:

Перечитывая классиков. «Герой нашего времени». «Фаталист» и Печорин как личность

Итак, мы дошли до последней части «Героя нашего времени», хотя сказать мне о ней особо нечего. Весь возможный смысл этой такой же крошечной, как и «Тамань», истории (хотя по воспоминаниям так же представлявшейся мне намного больше), заключается уже в самом названии – правда, воспринимать его следует с определенной долей иронии. Причем иронии грустной, так как нашему другу Печорину не удается сказать ничего обнадеживающего и положительного и в отношении своих взглядов на судьбу.       

Звезды спокойно сияли на темно-голубом своде, и мне стало смешно, когда я вспомнил, что были некогда люди премудрые, думавшие, что светила небесные принимают участие в наших ничтожных спорах за клочок земли или за какие-нибудь вымышленные права!.. И что ж? Эти лампады, зажженные, по их мнению, только для того, чтобы освещать их битвы и торжества, горят с прежним блеском, а их страсти и надежды давно угасли вместе с ними, как огонек, зажженный на краю леса беспечным странником! Но зато какую силу воли придавала им уверенность, что целое небо со своими бесчисленными жителями на них смотрит с участием, хотя немым, но неизменным!.. А мы, их жалкие потомки, скитающиеся по земле без убеждений и гордости, без наслаждения и страха, кроме той невольной боязни, сжимающей сердце при мысли о неизбежном конце, мы не способны более к великим жертвам ни для блага человечества, ни даже для собственного счастия, потому знаем его невозможность и равнодушно переходим от сомнения к сомнению, как наши предки бросались от одного заблуждения к другому, не имея, как они, ни надежды, ни даже того неопределенного, хотя и истинного наслаждения, которое встречает душа во всякой борьбе с людьми или судьбою...

После чего как бы подытоживает: 

В первой молодости моей я был мечтателем, я любил ласкать попеременно то мрачные, то радужные образы, которые рисовало мне беспокойное и жадное воображение. Но что от этого мне осталось? Одна усталость, как после ночной битвы с привидением, и смутное воспоминание, исполненное сожалений. В этой напрасной борьбе я истощил и жар души, и постоянство воли, необходимое для действительной жизни; я вступил в эту жизнь, пережив ее уже мысленно, и мне стало скучно и гадко, как тому, кто читает дурное подражание давно ему известной книге.

Хотя я, пожалуй, напрасно пропустил сцену предшествующего пари, согласно которому поручик Вулич рисковал пустить себе пулю в лоб, схватившись за случайный пистолет. В чем бы ни состояли здесь намек или возможное объяснение итога, эпизод этот и сам по себе очень даже эффектный и завораживающе вообще-то жуткий. 

Не говоря уже том, что заставляет поневоле задуматься, стоит только представить себя на месте поручика и тех людей, что наблюдали за игрой случая — который, очень может быть, вовсе не просто и не только обычный и слепой случай. 

Весь же не менее эффектный печоринский подвиг по обезвреживанию пьяного казака, запершегося с оружием в хате, проносится у нас перед глазами чересчур молниеносно, чтобы успеть как-то прочувствовать и проникнуться этим не самым рядовым человеческим поступком – хотя главный герой и снова выручает нас поясняющим комментарием:

Я люблю сомневаться во всем: это расположение ума не мешает решительности характера — напротив, что до меня касается, то я всегда смелее иду вперед, когда не знаю, что меня ожидает. Ведь хуже смерти ничего не случится — а смерти не минуешь!

Последнюю фразу можно назвать, пожалуй, даже девизом Печорина, да и вообще всех тех «лишних» и разочарованных жизнью людей, утративших, либо так и не обнаруживших ее смысла.

Герой Нашего Времени, милостивые государи мои, точно, портрет, но не одного человека: это портрет, составленный из пороков всего нашего поколения, в полном их развитии. Вы мне опять скажете, что человек не может быть так дурен, а я вам скажу, что ежели вы верили возможности существования всех трагических и романтических злодеев, отчего же вы не веруете в действительность Печорина? Если вы любовались вымыслами гораздо более ужасными и уродливыми, отчего же этот характер, даже как вымысел, не находит у вас пощады? Уж не оттого ли, что в нем больше правды, нежели бы вы того желали?..

На этот повисший еще в предисловии вопрос, заданный нам Лермонтовым, ответ, как мне кажется, будет положительным — увы и увы. Аналогичный – но уже не вопрос, а приговор – был оглашен писателем и в «Думе», где он с невероятной и пронзительной горечью пророчествовал не только о своих современниках, но о многих других, еще не родившихся страдальцах. Все они в равной степени обречены на «ровной путь без цели» и «пир на празднике чужом». И будет уместным привести здесь последний автопортрет Печорина, размышляющего о себе в ночь перед дуэлью:  

Пробегаю в памяти все мое прошедшее и спрашиваю себя невольно: зачем я жил? Для какой цели я родился?.. А, верно, она существовала, и, верно, было мне назначение высокое, потому что я чувствую в душе моей силы необъятные... Но я не угадал этого назначения, я увлекся приманками страстей пустых и неблагодарных; из горнила их я вышел тверд и холоден, как железо, но утратил навеки пыл благородных стремлений — лучший свет жизни. И с той поры сколько раз уже я играл роль топора в руках судьбы! Как орудие казни, я упадал на голову обреченных жертв, часто без злобы, всегда без сожаления... Моя любовь никому не принесла счастья, потому что я ничем не жертвовал для тех, кого любил: я любил для себя, для собственного удовольствия: я только удовлетворял странную потребность сердца, с жадностью поглощая их чувства, их радости и страданья — и никогда не мог насытиться. Так, томимый голодом в изнеможении засыпает и видит перед собой роскошные кушанья и шипучие вина; он пожирает с восторгом воздушные дары воображения, и ему кажется легче; но только проснулся — мечта исчезает... остается удвоенный голод и отчаяние! 
И, может быть, я завтра умру!.. И не останется на земле ни одного существа, которое бы поняло меня совершенно. Одни почитают меня хуже, другие лучше, чем я в самом деле... Одни скажут: он был добрый малый, другие — мерзавец. И то и другое будет ложно. После этого стоит ли труда жить? А все живешь — из любопытства: ожидаешь чего-то нового... Смешно и досадно!

В этом не менее исповедальном и убийственном признании содержится ответ на все, что можно было бы сказать оскорбительного и обвиняющего в адрес «героя нашего времени», в душе которого, и правда, царствует «какой-то холод тайный», учитывая, как по-разному, но одинаково жестоко поступает он с княжной Мэри и с Верой, с Бэлой и с Максим Максимычем. Хотя это-то как раз понятно. И на уроках литературы нам, наверняка, всем про это не раз и четко говорили. Вот только осознать всю глубину и противоречивость такого персонажа, как Печорин, было тогда, повторюсь, невозможно.

Да и вообще не получится просто так понять и в должной мере оценить характер этого ненасытного белокурого демона и падшего ангела, порабощающего чужие души и понимающего, по его собственным словам, вампира, и, действительно, высасывающего до конца людей, но, в особенности – влюбленных в него без памяти женщин. Хотя внутри себя демон этот давно уже принял отставку, так что действует больше по привычке, с дьявольской и ленивой изощренностью рефлексируя на тему всего, что происходит вокруг него.        

Одни почитают меня хуже, другие лучше, чем я в самом деле... Одни скажут: он был добрый малый, другие — мерзавец. И то и другое будет ложно.

Эти завершающие слова печоринского признания действительно стоит учитывать. Просто ненавидеть, просто осуждать и презирать такого человека было бы удручающе скучно, поверхностно и грубо. Хотя и восхищаться, и брать с него пример — занятие опасное и, в конечном итоге, неправильное. Вдумчивая и понимающая жалость будет здесь, мне кажется, уместнее. Потому что это трагедия – видеть «злого гения», видеть такие красоту и силу личности, не знающей куда применить себя и сжигаемой отчаянно изнутри. 

В самые неподходящие и решающие для людей минуты Печорин способен лишь пожимать плечами или странно посмеиваться — что вызывает, разумеется, ужас. Но даже и он, узнавая о заговоре против него в «Княжне Мэри», испытывает самую обычную человеческую грусть, сознавая вдруг, что все его ненавидят (и ненавидят непонятно, за что), грусть от того, что он стал именно таким – и что другим быть, к сожалению, не может. 

И даже по всем его замечаниям и рассуждениям, что я приводил за это время, несложно понять, насколько тонкая и внимающая, глубокая и даже не безразличная, в действительности, натура живет и была заложена в нем, как и сам он это временами чувствует. Можно понять это, наблюдая и то, как Печорин относится к природе, учитывая всю его любовь к охоте и постоянным прогулкам верхом или личное признание в том, что 

Нет женского взора, которого бы я не забыл при виде кудрявых гор, озаренных южным солнцем, при виде голубого неба или внимая шуму потока, падающего с утеса на утес

Наиболее же остро проступает это отношение в утро перед дуэлью: 

Я не помню утра более голубого и свежего! Солнце едва выказалось из-за зеленых вершин, и слияние теплоты его лучей с умирающей прохладой ночи наводило на все чувства какое-то сладкое томление; в ущелье не проникал еще радостный луч молодого дня; он золотил только верхи утесов, висящих с обеих сторон над нами; густолиственные кусты, растущие в их глубоких трещинах, при малейшем дыхании ветра осыпали нас серебряным дождем. Я помню — в этот раз, больше, чем когда-нибудь прежде, я любил природу. Как любопытно всматриваться в каждую росинку, трепещущую на широком листке виноградном и отражавшую миллионы радужных лучей! Как жадно взор мой старался проникнуть в дымную даль!

Уверен, что человек злой, расчетливый и совершенно равнодушный не был бы способен на такое – хотя трагедия всей его личности не становится менее тяжелой. В каком-то смысле Печорин – это грустный и нагляднейший тупик гордыни, которой, в общем-то, и некуда больше вести такого человека, человека действительно умного, честного с собой – и давно уже раскусившего все ее хитроумные интриги и все возможные цели и ходы. Тем не менее, он по-прежнему остается в ее власти – и это безнадежное и губительное, развращающее и опустошающее рабство для любого живого человека. 

И особенно тяжело мне от того, что я даже слишком понимаю Печорина. Слишком уж хорошо знаю я все эти взгляды и все эти мысли, все это отношение и отчаянный тупик жизни. Потому что пропитан отчасти тем же ядом — хоть и не обладаю той же ненасытной властностью и способностью легко брать и легко получать, запросто овладевая умами. 

Можно сказать, что наша холодная и слепая гордыня являет себя противоположными гранями. Печорин все повидал и всем на свете пресытился. Я же не повидал ничего — но, воображая, что предназначен для иного, а потому – стою выше этого всего — замыкаюсь и утопаю в одиночестве благородного и велеречивого сноба, ощущающего при этом весь абсолютный крах и полную заведомую обреченность своей позиции точно так же, как ощущал ее, возможно, и Печорин. Хотя, в отличие от него, я не сказал бы, что не вижу выхода.

На этой оптимистичной как будто бы ноте предлагаю, наконец-то, и закончить. Спасибо всем, кто это читал – и даже, возможно, дочитал. Надеюсь, что хоть на какие-то мысли (и даже желание прочесть) болтовня моя вас в итоге навела.

Error

default userpic
When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.